Рождественская неделя или В кругу семьи

Весь ряд встал наглухо. Ирвин открыл дверцу, выглянул, впереди, отблескивая фарами в снежном мареве, на долгие сотни метров тянулись машины, не скоро тронутся с места, а он и так уже потерял здесь добрых полчаса. — Сколько с меня? — спросил он таксиста. — Я пойду пешком. Тот равнодушно назвал сумму и так же безучастно пожелал счастливо добраться и не погрязнуть где-нибудь в сугробе во дворах. А подобный риск действительно был. Ирвин сошел с дороги на тротуар, впрочем, сошел — неверное слово. В попытке преодолеть только на вид кажущийся хрупким снежный барьер, он сперва влез на него, едва не потеряв кожаную перчатку, а после съехал с другой стороны, и вот между ним и проезжей частью возвысилась почти сплошная белая стена, тянущаяся между фонарями. Кто же в такую погоду кинется её убирать? На тротуаре снега было по щиколотку, ровно по край модных ботинок, так подходящих к не менее щегольскому пальто, снег кое-где тут же пролез, забился и начал таять. «Странно вымочить ноги в такой снег», — подумал Ирвин, плотнее подтянул шарф и свернул во двор, там снега нападало чуть выше. — Шапка где? — первым делом спросил Леви, открыв дверь. На пороге со снежными погонами на черном пальто и темными от влаги волосами стоял Ирвин, одним движением он отодвинул Леви с дороги и, оказавшись в прихожей, тут же потянул с себя шарф, разулся и снял носки. — Я битый час тащился в снегопад домой, будь добр, не читать мне нотаций, как сварливая жена. Цыкнув, Леви потер шею под белой завязкой фартука. — Переодевайся и приходи в кухню. В кухне Ирвина ждали на два пальца наполненный стакан бурбона и блюдце с яблоком. Ирвин сел, блажено вытянул ноги в сухих носках, взял стакан и выпил бурбон залпом, по горлу и дальше вниз растеклось обжигающее тепло, и даже пальцы ног как будто тут же согрелись. — А покормить? — сказал он, повеселев. — Опьянею же. Леви глянул через плечо и вернулся к нарезке шалота. — Ничего тебе не будет. Ужин через два часа, тогда и поешь, не хватало ещё, чтобы отец подумал, что ты со мной голодаешь. Улыбнувшись в пустой стакан, Ирвин уронил на язык последние капли и взял дольку яблока, повертел в пальцах, откусил. — Спасибо. Я знаю, что ты не слишком любишь такие посиделки, но это очень важно для меня. Спасибо, что понимаешь. Леви промолчал, сбросил шалот на рыбу и потянулся за чесноком. — Трясет? — спросил он. Ирвин признался: — Немного. Он не мог бы сказать, что они отдалились с отцом, они и без того с тех пор, как он уехал из родительского дома, встречались не слишком часто, однако много общались посредством интернета, интересовались главным в жизни друг друга, но упускали незначительные мелочи, как и положено двум взрослым и умным людям. «Мне достаточно знать, что ты жив и здоров, а о прочем сам сообщишь, если сочтешь нужным», — говорил отец. Ирвин отвечал, что всё верно. Он и сам узнавал об отцовских романах с опозданием, и то лишь в случае, если отец об этом обмолвится. Однако отцовские любовь и уважение по-прежнему значили для него много. Как и Леви значит, но Леви видел его чаще отца, и в некоторых аспектах его, взрослого и такого, как есть, понимал лучше. — Я в Рождество работаю, — сказал он неделю назад, — это само собой, но можно устроить ужин накануне или за пару дней до, или через пару после. Раз уж елку в дом вперли, то, наверное, надо и празднично пожрать. Ирвин заложил книгу пальцем и поглядел на него с улыбкой. — Я не против. Очень люблю рождественские вечера. Леви неопределенно кивнул и закончил: — Позови своего отца. Семейный, всё-таки, праздник. И Ирвин позвал, и всю неделю до назначенного дня его, как выразился Леви, трясло. Отец любит его всегда и любит его любым — непреложная истина, впитанная с детства. Как и он любит отца, и как любил бы своих детей, если бы они у него были. Конечно, надо было набраться смелости и всё ему рассказать. О расставании с Ханджи, о Леви, о себе… Но ему было стыдно. Не за Леви, лучшее, что случилось с ним в жизни, — за себя. За мерзкий свой, никчемный поступок, за боль Ханджи, ведь Ханджи так нравилась отцу пытливостью живого ума, и за слабость свою, неспособность решить всё по-человечески, было стыдно. Его подлость расстроила бы отца, и Ирвин молчал, как молчит ребенок, надеясь, утаить большую провинность, понимая, однако, что рано или поздно всё всплывет, и знание это отравляет помалу и радость, и игры, и даже ожидание рождественских подарков. Отец обрадовался приглашению, закивал с той стороны монитора. — Прекрасно! Я обязательно приду. Ханджи уже не составит нам компанию, верно я догадался? Ирвин в удивлении вскинул брови, отец развел руками, дескать, вижу тебя насквозь. — Значит, будем вдвоем? — Нет. Отец поглядел пытливо, поправил очки. — Хм. Ещё раз спасибо за приглашение. Отец пришел минута в минуту, пунктуальный, как и всегда, и, как всегда, аккуратный до невозможности, хоть снегопад и попортил идеальную укладку волос. На черном пальто искрились в электрическом ярком свете не успевшие растаять снежинки. Леви как раз заканчивал сервировку праздничного стола с той придирчивостью, с какой наносит последние штрихи художник, критически осматривая уже завершенную картину. На взгляд Ирвина всё было идеально, однако напряжение от этого только росло и достигло критической точки, когда раздался звонок в дверь. Они обнялись, поглядели друг на друга и обнялись снова. — Как я рад видеть тебя, папа. — А уж как я рад! Не думай, я не с пустыми руками, уж не знаю, понравятся ли подарки твоей половине, надеюсь, что да. — А мы Вам свитер купили, — сказал Леви, встав в дверном проеме гостиной. — Добрый вечер! Я — Леви. Ирвин не мог взглянуть на отца. Успешный архитектор, уважаемый человек, взрослый сорокалетний мужчина, в конце концов, он не мог заставить себя повернуть голову и посмотреть на лицо своего родителя, вместо этого он смотрел в нечитаемые глаза Леви, а тот стоял прямо, сложив руки на груди. Сердце Ирвина ухнуло куда-то в живот, а потом взметнулось под горло, когда отец с искренней, а уж он отличал его интонации лучше всех, радостью шагнул вперед со словами: — Здравствуйте, Леви! Я — отец этого шалопая. Ужин был вкусным, и вино было сладким, а беседа лучше и того, и другого, хоть отец и не соглашался с последним. От самой первой закуски — канапе с сыром и зеленью — и до поданного к чаю захера он не уставал восхищаться мастерством и талантом Леви к кулинарии. — Папа, — смеялся Ирвин, — Леви — шеф-повар во «Временах года». — Ах, вот оно что! Мне доводилось бывать там. Могу с полной уверенностью сказать, что кухня под Вашим предводительством, Леви, волшебна. Просто волшебна! Я по сей день вспоминаю говяжий стейк. И соус тогда подали такой… м-м-м… лимонный, кажется. — Волшебная, — хмыкал Леви, — лентяи сплошные. А соус лаймовый, лимонный к стейку не подают. — Лентяи? — всплеснул руками гость. — Милейшие люди. Я бывал в ресторане не один раз, поваров, конечно, не видел лично, но и официанты, и бармены очень приятные! Ясно, хмыкнул про себя Леви, когда он там бывал — в эпоху Ханджи. И до чего крепкий старикан, и глазом не моргнул, принял мужика в доме сына, как само собой разумеющееся. Запиликал стандартной мелодией телефон. Ирвин подхватился, достал его из кармана и, бормоча на ходу, что коллега звонит, нельзя не ответить, вышел из комнаты. Оживленная беседа вдруг сменилась гнетущей тишиной. Подмигивала с еловой лапы гирлянда, то красный, то желтый отблеск её плескался в бокале под тяжелой мужской рукой. Смит-старший поднял руку, поднес бокал к губам, пригубил. — Вы боитесь меня, Леви? Тот поджал губы. — Нет. Гость усмехнулся тепло, и напряжение рассеялось, будто не было. — И верно. Это Вы молодец. Вы наверняка знаете, я — школьный учитель, и самым, поверите ли, большим моим страхом было внушать страх ученикам. Вот так вот. Только уважение. А чтобы уважали, я должен их понимать. И я стараюсь, хоть, говорят, учиться у меня и нелегко. Уж кому, как не школьному учителю знать, какими разными бывают люди, знаете, это видно сразу, пока они ещё неоформившиеся личности, зарождающиеся, и я никогда не осуждаю, если вижу, что зарождается дурное, только пытаюсь поправить, направить, насколько хватает сил. Ирвина я старался понимать даже в мелочах, даже в глупостях, даже когда жена говорила, дескать, оставь, это всё капризы. Нет. Он дорог мне, он мой сын. — Я… — Леви выставил было руку, но гость перебил его хорошо поставленным голосом. — Позвольте я договорю. Так вот, я веду к тому, что будь Вы хоть сторуким чудищем о трех головах с чешуей вместо человеческой кожи, меня не заботило бы это, знай я, что Ирвин с Вами счастлив. А он счастлив, поверьте, я вижу его насквозь, и я думаю, что он был бы полнейший дурак, не будь счастливым с таким интересным и стоящим человеком, как Вы. Надеюсь, я сумел донести свою мысль? — Полностью. Леви не знал своего отца, да и думал, если уж откровенно, что и мать не смогла бы с полной уверенностью определить, кто он. Можно было бы считать отцом дядю, но тот такой фрукт, что лучше пусть будет дядей, всё приятнее, чем иметь такого папашу. Рождество, ёлка, свечи, ужин в кругу семьи — что это, зачем это, кому это нужно? Когда Ирвин вернулся в комнату, восклицая на ходу: «А давай мы тебе покажем фото с нашего отдыха. Этим летом мы ездили в Рим», и засуетился, помогая убрать со стола, Леви решил, что ему всё это очень нужно. Просто раньше он этого не знал.