Грань

      Предчувствие не покидало Ричарда с тех пор, как пришло письмо с приказом явиться в столицу. Есть такое состояние неопределенности, когда точно знаешь, что вот-вот произойдет то событие, что навсегда изменит жизнь. Будет ли оно на счастье или на беду не имеет значения. Главное — привычный мир перевернется с ног на голову.       На протяжении всего пути от Надора до Олларии погода, мягко говоря, оставляла желать лучшего, что усиливало нарастающую тревогу герцога. Когда вдоль дороги выстроились скелеты мертвых деревьев, тянущие свои костлявые руки-ветки с растопыренными пальцами-сучками, а в спину летит издевательское карканье воронья, оставаться веселым и беззаботным крайне трудно. Веселым в подобное время года можно быть у себя дома, сидя у камина с кружкой горячего глинтвейна в руках, но никак не на разбитом тракте, морщась от хлестких пощечин северного ветра. Все было бы не так плохо, если бы путь лежал в приятное место, ради такого куда легче сносить тяготы путешествия. Дикон же ехал в неизвестность, туманную и безликую.       Мать и отец Маттео повторяли, что его ждет очередное унижение, которое он должен будет вынести с высоко поднятой головой, как истинный Повелитель Скал. Быть может, они правы, но до конца в их прогноз верить все же не стоит. Откуда им знать, что творится в голове у Дорака? Если бы его мотивы были столь очевидны, он вряд ли удержался бы у власти так долго.       «Всегда, всегда подвергай чужие слова сомнению, – нередко повторял отец. – Особенно, если собеседник пытается убедить тебя в чем-то, внушить какую-то идею. Возможно, тобой пытаются манипулировать». Эр Эгмонт часто проводил с ним вечера, рассуждая на серьезные взрослые темы. Зимой они устраивались у камина в кабинете, но стоило робкому надорскому лету показаться на горизонте, как они срывались в лес, в горы или же просто спускались в запущенный сад и до заката сидели в старой беседке.       Что бы он ответил на заявление своей вдовы? Наверняка рассмеялся бы звучным басом, из-за чего непременно задрожали бы стекла. «Вы правы, эрэа, старому интригану, в чьих руках власть над большей половиной континента, просто делать нечего, кроме как унижать одного конкретного мальчишку, которого он ни разу в жизни не видел».       Отец был воплощением житейской мудрости, которой он охотно делился со своим первенцем. После бесед с ним мир делался огромным и ярким, словно неведомая сила раскрасила унылые надорские камни всеми цветами радуги. Как наяву Дик видел свои будущие свершения: вот он во главе войска штурмует Паону, повергая гайифских павлинов в бегство, а вот стоит на капитанском мостике, плывет открывать неизведанные земли. Эр Эгмонт слушал его откровения насчет будущего с теплой улыбкой, которой он редко одаривал кого-то еще, кроме единственного сына, и повторял в очередной раз: «Так и будет. Работай над собой, и это станет реальностью». Подобные напутствия вселяли в сердце уверенность и упорство. Он обязательно сделает что-нибудь великое, чтобы отец мог им гордиться! Наскучили игры с Дейзи и Айрис, которые стали казаться совсем детьми. Да, тогда он свято верил в свою значимость и значительность...       Герцог горько усмехнулся, поправляя шляпу, за которую у них шла упорная борьба с ветром. Он невольно натянул повод, заставляя Баловника остановиться. Ехавший чуть впереди граф Ларак обернулся и спросил с видимым беспокойством:       – Ты в порядке?       – В полном, – соврал Дикон, а точнее, сказал то, что от него ожидали услышать.       Осознание собственного бессилия накрыло графа Горика с прибытием гонца на загнанной лошади, что привез весть о гибели отца. Дальнейшие события запомнились яркими болезненными обрывками. Мать, всегда такая холодная и сдержанная, билась в истерике, безликие солдаты срывали со стен гобелены и жгли во дворе столь любимые Диком книги, мужчина с холодными глазами, который привез вещи отца. Все они переплелись меж собой, совершенно нарушая хронологию, образуя жуткое месиво. Их объединяло чувство полной беспомощности и бессилия. «Ты ничего не можешь!», – кричал сам мир, и теперь уже герцог Окделл был вынужден стиснуть кулаки и терпеть.       А после случилось страшное – Дикон забыл лицо отца. Любимое и знакомое до каждой черточки, оно обратилось в бесформенную кляксу, словно все это время было лишь рисунком на бумаге, попавшей под дождь. Стоило напрячься, зажмуриться до ярких пятен перед глазами и попытаться вспомнить, как виски пронзала тупая боль, от которой хотелось разбить голову о каменную стену, но Дик не собирался прекращать. Остановиться – это все равно, что предать память об отце, который так много значил. И Ричард продолжал. Когда становилось особенно тоскливо, он в тайне ото всех брал ключ от отцовского кабинета и поднимался в башню, а после проводил часы, рассматривая парадный портрет Эгмонта Окделла. Нет, это никак не помогало ему в борьбе с собственной памятью. Мужчина, глядящий с холста пустыми глазами цвета мутной воды, казался незнакомцем. Яркая шпалера, служащая фоном, удалась художнику лучше, чем человек. Данный «шедевр» поднимал волну раздражения и усиливал решимость вспомнить.       Мать стала еще более религиозной, чем раньше. В ее речах отец чуть ли не светился от святости. Подобное обожание было странно, ведь он никогда не любил её. Они жили, словно чужие люди, и, несмотря на долгие годы брака, совсем не знали друг друга. «Выбери свою жену сам, – советовал Эгмонт. – Главное – не ошибись, а то будешь хвататься за первый попавшийся поход или дипломатическую поездку, лишь бы подольше её не видеть». Герцогиня восхваляла придуманный ею образ - конечно, стать вдовой мученика, почти святого, куда почетнее, чем оплакивать нелюбимого мужа. Возможно, так она просто тешила свое самолюбие, и Ричарду приходилось всячески подыгрывать ей. Пусть верит во что хочет, молится кому хочет, лишь бы поменьше вела свои нравоучительные беседы. Как бы кощунственно это не звучало, любви к матери он уже давно не питал. Сидя в холодной часовне, Ричард запасался терпением и думал, когда же можно будет избавиться от ее опеки.

***

      Очертания Олларии, замаячившие на горизонте, ощутимо придали сил. Даже грязный и готовый свалиться на следующей хорне Баловник воспрянул духом и, кажется, чуть прибавил шагу.       Их подорожные проверяли тщательно и привередливо, словно стражнику нравилось стоять на ветру и морозить кости, рассматривая каждую закорючку. Наконец решив все формальности, они двинулись к постоялому двору. Ричард уже предвкушал сытный ужин и теплую постель, когда за его стремя ухватился монах с кружкой для подаяний.       – Не пожертвуют ли добрые господа на храм Святой Октавии Олларийской?       Пришлось бросить ему суан, лишь бы тот поскорее отвязался, да и прослыть тайным эсператистом в первый же день пребывания в столице не хотелось.       – Святая Октавия не забудет вашей щедрости, – заверил его священник и, оглядевшись, прошептал: – Поезжайте вдоль городской стены. Увидите гостиницу «Мерин и кобыла», спросите две комнаты окнами во двор и ждите.       Клирик отпустил стремя и скрылся в толпе. В недоумении герцог обернулся и посмотрел на дядю, для которого, судя по всему, и предназначалось это послание.       – Скоро мы встретимся с хорошим другом, – туманно пояснил граф Ларак и пустил коня вперед.       Ричарду ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.       «Хорошим другом» оказался граф Штанцлер. Отец отзывался о нем не самым лестным образом. «Прохвост» и «дриксенский шпион» еще самые мягкие из всех выражений, сказанных в его адрес. Прибывший в Талиг в свите королевы Алисы, он за короткое время прибрал к рукам пост кансилльера и стал неофициальным лидером столичных Людей Чести, что после восстания смогли удержаться на своих должностях.       Первое впечатление о нем подтвердило мнение отца. Эр Август позволял себе много фамильярностей, будто они с Диконом были давними друзьями, а не познакомились только что. С Эйвоном они сразу же завели разговор о прошлом, словно забыв о его присутствии. На ум пришло сравнение с младенцем или собачкой - зачем его стесняться, все равно ничего не поймет, поэтому в его присутствии можно обсуждать все что угодно, даже его самого. Это раздражало до зубного скрежета. Также через слово кансилльер вспоминал Эгмонта, размахивая его именем, будто стягом. Подобное задевало сильнее, чем неуважение. На него пытались надеть поводок, используя имя отца, как средство отвлечения внимания. После как из рога изобилия посыпались наставления, советы и предупреждения. В сотый, наверное, раз Ричарду напомнили, что в Лаик не следует открывать родовое имя, посоветовали присмотреться к товарищам, но ни в коем случае не доверять им и не заводить друзей, напугали описанием капитана Арамоны. И все это перемежалось пафосными заявлениями, которые только на площадях кричать. Внутренний голос, иронично комментирующий каждое заявление «друга отца», помогал справиться с нарастающим раздражением.       – Полагаете, что превзойду отца и надеетесь, что смогу и Ворона? Как мило! Какая вера в мои природные таланты! Конечно, если вспомнить, как меня обучали последние пять лет, мне не фехтовальщиков побеждать, а в монастыре Создателю молиться. Гений Алвы не вырос на пустом месте. Его много лет раздували лучшие менторы. Он не рос, как сорняк под забором. А были ли у меня менторы? Нет. Только фамильное упрямство и желание докопаться до истины.       – А что же Вы, досточтимый Эйвон, так лебезите перед графом Штанцлером? Почему же не замечаете, как блестят в свете камина его кольца, когда он говорит о бедственном положении Людей Чести? Отчего не видите гримасы отвращения, когда он пьет простое вино, которое мы позволяем себе лишь на праздники? Возможно, у себя эр Август предпочитает кэналлийское, несмотря на идейные разногласия с герцогом Алва. А может, вы уже тайно присягнули ему, дядюшка Эйвон? С таким покровителем всяко будет спокойнее и теплее, чем с нищим герцогом задушенного налогами герцогства. Вы могли бороться, отстаивая начинания отца. Где же суконные мануфактуры? Где серебряные и железные рудники? Где лесопилки? Не знаете? Конечно же, зачем бороться за чужое наследство. Куда легче упорхнуть под крылышко «Гуся», смотрящего на Дриксен, чем отстаивать права опального родственника. Так и будет, эр Август! Вы совершенно и безусловно правы! Без помощи, но с сердцем! Выдрать бы ваше трусливое сердечко, граф!       Кансилльер побледнел и уставился на Дика так, словно слышал его мысли. Кубок выпал из его ослабевших рук, разбрызгивая красные капли. Штанцлер застонал, судорожно схватившись за сердце, и упал бы навзничь, если бы Эйвон не подхватил его. Ричард застыл, глядя на него. Этого еще не хватало! Нет, не дело, чтобы их застали с мертвым кансилльером! Они и так не должны находиться в столице, для полного счастья не хватало только скандала! Как же им незаметно вынести его?       – Дикон, ну что ты стоишь! – взвыл дядя. – Беги за лекарем!       «А хватит ли у нас на него денег?», – хотелось спросить со всей холодностью, но Август открыл глаза.       – Не нужно. Мне уже лучше, – в его голосе слышалось несказанное облегчение. - Пойду я, пожалуй. Сожалею, мои эры, что испортил вам вечер.       Эйвон, рассыпаясь в извинениях, словно это он вызывал приступ, вызвался проводить кансилльера, придерживая его за плечо. Оставшийся в одиночестве, Ричард облегченно выдохнул и допил остатки вина. Кажется, обошлось.

***

      За ночь погода не сильно изменилась. Окутанное ранними сумерками, бывшее аббатство Святого Танкреда казалось еще более зловещим. Место будущего обучения больше походило на тюрьму, чем на школу. Подъезжая все ближе и ближе, Ричард чувствовал, что неумолимо отдаляется от чего-то важного. Темные башни уже не выглядели просто нагромождениями камня. В них жило что-то древнее, внушающее герцогу необъяснимый ужас. На миг тело сковал безотчетный страх. Все мысли растворились в одном единственном инстинкте, зародившимся раньше разума: «Бежать!».       Ричард опомнился, когда Эйвон, отчаявшийся докричаться, потряс его за плечо. В первое мгновение Дикон был готов сломать ему руку, но, устыдившись своей слабости, быстро вернул самообладание. Тень старого аббатства, которое на ближайшие месяцы заменит ему дом, накрыла его.       Арамона Дикону не понравился с первого взгляда. Похоже, в отношении него касилльер все-таки оказался прав. Презрение на не обремененном умом лице не вызывало симпатии. Произнеся заученные слова и не испытав мук совести от откровенной лжи, Ричард поплелся во двор, чтобы проститься с Эйвоном.       Один из «мышей» отрезал ему клок волос, называя это стрижкой. Если бы не тревога, поселившаяся внутри, Ричард счел бы это забавным. Вода в купальне оказалась чуть теплой, но за время пути на него налипло слишком много грязи, чтобы отказать себе в мытье. Расслабиться так и не получилось, поэтому он не стал затягивать и, выбравшись, принялся торопливо вытираться. Вдруг что-то обожгло предплечье и на полотенце брызнула кровь. Осколок, запутавшийся в нем, сильно оцарапал кожу, из-за чего и без того напряженные нервы еще сильнее натянулись.       Спешно облачившись в унарскую форму, Ричард заглянул в мутное зеркало. Помимо него, в нем отражался кто-то еще, стройный и невысокий. Дикон резко обернулся и увидел отца Германа, застывшего за его спиной. Олларианский клирик улыбнулся ему, хотя его глаза и оставались холодными.       – С прибытием тебя в Лаик, сын мой, – у него был очень приятный нежный голос. – Надеюсь, тебе здесь понравится.       Ричарду ничего не оставалось, кроме как кивнуть.       – Помни, Создатель никогда не оставляет детей своих.       Напутствие гранитной глыбой повисло на сердце. Все чувства вопили об опасности, словно неведомый убийца за спиной уже занес кинжал. От боли, пронзившей виски, захотелось взвыть в голос. Чисто на фамильном упрямстве Дикон поклонился Герману и двинулся к выходу из купальни. До самой комнаты его не отпускало ощущение недоброго взгляда.