Мы не вернемся никогда

      Прощай и если навсегда, то навсегда прощай. Когда б за край - иди, прощай и помни обо мне! Как близко край, а там туман, январь хохочет, вечно пьян; Я заключен, как истукан, в кольце его огней.       Россия зябко ежится и кутается в шинель, стоя под пронизывающим ветром посреди поистине огромной поляны. Любимая шинелька спасала лишь от пронизывающего до костей морозного ветра, но не от пустоты в душе и явно не от холода, который был вызван не низкой температурой вокруг, а безразличием и холодностью в таких некогда любимый глазах, которые своим цветом так часто напоминали ему безоблачное июньское небо, еще не выгоревшее от жары. И в эту безоблачную синь хотелось падать бесконечно. Но не ему. Уже не ему.       - Конец? — от неожиданного вопроса Россия вздрогнул и поднял взгляд на Америку. Сейчас, когда они четко поняли, что больше невозможно разделять отношения и политику, да и что там разделять, если от первого ничего не осталось, и последний Рубикон был пройден уже давным-давно. Не осталось ничего. Далее будет пустота и быть нечто большее просто не может, ибо они отдали друг другу все душевное тепло, которое можно было отдать. Но только смысла не было в этом, потому что все равно оба замерзли. И это чётко понимал Альфред, глядя в глаза Ивана, которые смотрели на него отчужденно и холодно. Теперь прочитать какие-то эмоции в глазах России было невозможно, и снова разбить эту ледяную корку у Америки не хватит ни сил, ни желания.       - Вариантов у нас нет, Альфред, — Брагинский пожал плечами, поднимая голову и глядя в затянутое тучами небо, которое вот-вот разродится первым снегом. Но двигаться или опускать голову не хотелось, не хотелось даже дышать, но организм упорно требовал такой нужный кислород.       Забудь о том, о чем не знал, забудь мои слова. Не мной не сказаны слова, и ты о них забудь… А там, за краем — рыщет тьма. Как никогда, близка зима. И тень твоя, мою обняв, уходит снова в путь.       Альфред прикрыл глаза и так же поднял голову. Перед глазами невольно встали образы прошедших лет. Внезапно захотелось прекратить этот глупый разговор и кинуться вперед, обнять и прижать к себе страну, которая незаметно стала такой родной и любимой, но ноги будто бы вмерзли в стылую землю и шаг вперед был сродни шагу в пропасть. Холодный ветер швырнул в лицо американцу горсть острых кристаллов льда, которых даже при всем желании нельзя было назвать снегом, немного отрезвив тем самым Альфреда и заставив вспомнить, почему сейчас они стоят посреди какой-то богом забытой поляны, когда все нормальные люди и страны сидят дома и как могут греются или о теплые батарее, или с любимым человеком, да только у Джонса больше нет этого человека и дома больше никто не ждет, да и вряд ли будет когда-либо еще ждать. Америке стоило очень многого не сжать кулаки и ни единым жестом не показать, что только что рухнул его мир, погребя под собою надежду на то, что все же все будет хорошо.       За краем Вечности, беспечности, конечности пурги. Когда не с нами были сны, когда мы не смыкали глаз. Мы не проснемся, не вернемся — ни друг к другу, ни к другим С обратной стороны зеркального стекла…       Иван глянул на Америку и едва заметно улыбнулся, спрятав руки в карманы и незаметно для собеседника сжав их в кулаки. Показать слабость сейчас было бы сродни смерти поэтому Брагинский лишь тихо произнес:       - Надеюсь, не забудешь меня хотя бы еще немного, это было бы замечательно, - Америка только тихо усмехнулся и так же тихо произнес:       - Забыть все те сны, которые мы не увидели из-за бессонных ночей, было бы кощунством по отношению к себе же.       Брагинский прикрыл глаза все так же улыбаясь. Они слишком хорошо узнали друг друга, чтобы хоть как-то обижаться на правду. И в правду было очень много ночей, когда сон обходил стороною их дом, а особенности спальню. Но хвататься только за то, что кто-то из них хороший любовник было бы глупо и даже унизительно для обоих.       Когда средь угольев утра ты станешь мне чужой! Когда я стану и тебе чужим, моя душа. Держись за воздух ледяной, за воздух острый и стальной. Он между нами стал стеной, осталось лишь дышать.       Иван осторожно коснулся пальцами руки Джонса, пусть оба и были в перчатках, но это прикосновение разлилось по телу американца таким приятным и родным теплом, снова захотелось как можно ближе прижать к себе Россию и уже не допускать таких глупых ошибок. Но Иван вряд ли обрадуется этому, ибо его наверняка сейчас дома дожидается Германия, который так лихо занял ЕГО место в жизни Вани.       Из глубины сердца начала подниматься настолько обжигающая и черная волна первородной ярости, что Альфреда едва заметно затрясло. Он не допустит того чтобы Иван ушел, пусть они стали друг другу чужими, но память человека на обиды длительна, а память страны более того.       Альфред втянул обжигающе холодный воздух и постарался успокоиться, но ярость медленно, но верно затмевала сознание, и грело уже не прикосновение России, а осознание того, что его любимый кольт все так же лежит в кобуре полностью заряженный и выхватить его дело пары секунд, которые не ожидающий подвоха Иван щедро ему выдаст.       За краем Вечности, беспечности, конечности пурги. Когда не с нами были сны, когда мы не смыкали глаз. Мы не проснемся, не вернемся — ни друг к другу, ни к другим. С обратной стороны зеркального стекла…       В последние мгновенья до того как Джонс все окончательно решил для себя, Иван совершил непростительную ошибку, которая вырвала еще пару мгновений у опешившего американца.       Россия осторожно накрыл губами губы Америки заставив того замереть от неожиданности. Иван даже не пытался углубить поцелуй если можно его было так назвать, ибо Брагинский просто прижимался неожиданно горячими губами к губам Джонса, который казалось будто бы вмерз в ледяной воздух и даже не дышал, но вот заканчивается мгновение, и Иван отстраняется, с легкой грустью и тоской глядя Алу в глаза.       - Прости, что так вышло.       За краем ясных, и ненастных, и напрасных зимних дней. Когда без звука рвется синь, когда и ночь без сна бела. Мы не вернемся никогда друг к другу и к себе. С обратной стороны зеркального стекла.       После слов Ивана в голове Альфреда словно щелкнул тумблер, и американец произнес буквально одними губами: «Мы не проснемся, не вернемся — ни друг к другу, ни к другим».       Вытащить кольт, который так удобно лег в руку, было делом доли секунды, как и прижать к себе было развернувшегося и не ожидающего такого Ивана.       - Это ты меня прости, родной, но я не смогу отпустить тебя к кому-то другому и не смогу привязать к себе, поэтому пусть смерть уже не разлучит нас.       За краем ясных, и ненастных, и напрасных зимних дней. Когда без звука рвется синь, когда и ночь без сна бела. Мы не вернемся никогда друг к другу и к себе. С обратной стороны зеркального стекла.       Джонс даже не услышал выстрела, ибо уши заложило от волнения и он только почувствовал как дернувшийся было Россия безвольно опускается на землю, а куртка окрасилась в алый цвет, но как только пришло осознание, что произошло, над американцем словно беззвучно разверзлось небо, а под ногами земля.       Опустившись тряпичной куклой на землю, Альфред все так же прижимал к себе тело России, мелко вздрагивая и отводя от лица Ивана прилипшие прядки волос и нежно оглаживая щеки, которые сейчас казались едва не прозрачными из-за резкого контраста с багряным каплями крови, которые забрызгали так любимый Россией шарф.       Сколько прошло времени Альфред не знал, но отчетливо чувствовал, ноги постепенно отнимаются, поэтому прижав к себе тело России и поцеловав того в лоб, Альфред приставил любимый кольт к своему виску, прикрыв глаза.       - Знаешь, Вань, говорят что если не сильно много грехов соберешь в этой жизни, то возможно получишь вечную жизнь или же забвение. Не знаю, что выбрал ты, но надеюсь, мне хватит или света, или гнили последовать за тобой, туда, за край Вечности и обратную сторону зеркал. Жаль, что мои последние слова будут адресованы человеку, который их никогда не услышит и звучать они будут словно вырезка из сопливого романа.       Джонс хмыкнул и нажал на курок, выпуская еще один патрон, но в этот раз себе в голову.       За краем вечности, беспечности, конечности пурги. Когда не с нами были сны, когда мы не смыкали глаз. Мы не проснемся, не вернемся — ни друг к другу, ни к другим. С обратной стороны зеркального стекла.       Найдут их не скоро, непроходимые леса буду всячески мешать, а Генерал Мороз как назло разбушуется, словно уберегая вечный покой своего внука под толщей снега и льда. Да и тела настолько смерзнуться, что речи не могло идти о том, чтобы их разделить, не повредив другого, так что остальные приняли решение хоронить вместе. Наверное, присутствуй Иван на этих похоронах, сказал бы что-то в духе «замечательная шутка судьбы», но Брагинский присутствовал на этих похоронах лишь номинально, будто бы в насмешку над той самой судьбой доверчиво прижимаясь к своему убийце.        Артур отвернулся, дабы не видеть бледное лицо своего младшего брата, чтобы он не говорил, но он его любил, но сделать уже ничего не возможно:       - Две сверхдержавы не могут игнорировать друг друга, они были обязаны или держать мир в равновесии, притеревшись, или убить друг друга.