Часть 3
22 декабря 2015 г., 20:05
Геннадий Иннокентьевич был в крайне хорошем расположение духа. Потому что в портфеле у него лежало два билета в кино, а это означало, что, в кой-то веки, они с женой выберутся куда-то вместе. Тем более фильм обещал быть интересным и содержательным, то есть они смогут совместить приятное с полезным.
Соколов шёл в свой кабинет, и попадавшиеся на пути студенты обязательно здоровались с ним. «Здравствуй, Маша. Здравствуй, Петя,» — то и дело отвечал он, вместо привычного «здравствуйте», что ещё раз свидетельствовало о его приподнятом настроение.
В аудитории Геннадий Иннокентьевич традиционно посмотрел в окно и обрадовался ещё больше. На улице шёл дождь, и, если всё-таки поверить метеорологам, он будет идти целый день. Но какая разница.
В помещение, по большому счёту, всё равно, что на улице. Зато это придавало ещё больше плюсов кино.
К тому же в торговом центре есть магазин, куда они зайдут после купить этот... как его? Соколов полез в ежедневник, где непременно должен был записать, что и когда купить. Он без труда нашёл нужное и вычитал, что требовалось. Потом перелистнул страницу назад. Там, в самом верху, была пометка «Женя-пингвины, завтра».
Завтра – то бишь сегодня. Улыбка исчезла с лица профессора. Он был уверен, что студент принесёт работу. Он даже задержался бы минут на десять и обязательно бы её послушал. Но только не сегодня.
Просто взять и перенести Геннадий Иннокентьевич не мог. Ну не мог и всё. Как ровным счётом не мог объяснить, почему. Наверное, всё дело в личных убеждениях. Соколов считал, что для всех его учеников его слова должны быть железными, а для Женьки тем более.
Правда дети, как называл профессор юношей и девушек, в большинстве были хорошими и поняли бы его. Вошли бы в положение. Но это всё-таки наказание. А, в итоге, наказываешь сам себя!
«Всё из-за Воронцова! — думал профессор. — Впредь буду игнорировать «цветные» шутки. Себе дороже».
У Геннадия Иннокентьевича даже мелькнула мысль, что если б Женя нашёл бы себе любимого, он перестал бы приставать к нему. Это было бы так прекрасно, что Соколов не сразу смутился неподобающим думам. Но долго заострять внимание на этом не стал, решив ещё раз пройтись по плану занятия. Ему предстояло читать лекцию третьему курсу.
Едва профессор закончил, стали приходить студенты. Геннадий Иннокентьевич пробежался взглядом по аудитории, отмечая, кто пришёл. И остановился на любимом месте Воронцова. Сейчас там сидел Лёня, который, какая ирония, тоже был в числе любимых учеников Соколова, ровно, как и Женя.
Хотя, вот так, с первого взгляда, всё общее у них на этом заканчивалось. Леонид Колесников был серьёзным молодым человеком, иногда, по мнению большинства студентов, да и самого Геннадия Иннокентьевича, слишком серьёзным. Если близкие друзья у него и были, то за пределами университета. А на всякие «потрепаться» он время почти не тратил. Впрочем, у любившего общение Воронцова был только один настоящий друг – Илья.
В отличие от Женьки, Лёня шутил редко, но метко. И юмор его по большей части был высоким, с отсылками к античности, книгам и известным личностям, с которыми большинство даже не были знакомы. В общем, Лёню тоже понимали не всегда.
В прочем, если хорошо подумать, у ребят было много схожих черт характера. Отзывчивость, внимательность, наверное, даже доброта, усидчивость, ум и ответственность. Можно было найти ещё, но прозвенел звонок. Пора было начинать.
Первая часть пролетела быстро, и Геннадий Иннокентьевич снова углубился в свои мысли. Просить кого-то из педагогов его заменить было смешно. А даже если кто-то и согласился бы, не хотелось ставить в неловкое положение ни себя, ни Воронцова, ни того несчастного.
Так ничего и не надумав, Соколов провёл и вторую часть пары. Однако минут за пять до конца, его посетила одна идея. Не самая лучшая, но...
— Леонид! — крикнул профессор, — задержитесь, пожалуйста! Лёнь, слушай, тут такое дело, — начал Геннадий Иннокентьевич, когда они остались одни в классе. — Ты не очень занят сегодня? Нет? Отлично! Можно попросить тебя об одолжении?..
***
Сегодня Воронцов снова опоздал и долго высушивал от Марьи Семёновны нотации. В отличие от Геннадия Иннокентьевича она припомнила Жене всё, начиная не вовремя сданным в том году конспектом и заканчивая внешнем видом. — Нормально я выгляжу, — тихо возмущался парень, оглядывая себя в металлическую линейку Ильи. — Всё собрано. В глаза не лезет – и порядок. Даже в школе ко мне так не приставали, как она! — Просто она ничего не понимает, — шёпотом отшучивался друг. — Вот именно. Как может что-то понимать человек, который пятнадцать минут потратил на то, чтобы ругать меня, потратившего пять минут её драгоценного времени? — Никак. — Но всё-таки я нормально выгляжу? Только честно. — У Лёни спроси! — Блин... — Ты серьёзно вообще-то, — передразнили его. — Хах, нормально. Это я тебе как парень говорю. — Свете как парень скажи, лучше дело будет. А мне и как друг вполне достаточно. — Эй! Я могу шутить на тему «ты и Лёня», а ты на тему «я и Света» – нет. — Почему это? Несправедливо. — Ну вот так. В жизни мало справедливости. — Да брось, — отмахнулся Воронцов, глядя на доску. Там снова появились новые номера. Марья Семёновна писала их всякий раз, когда ей казалось, что с предыдущими студенты должны были справиться. Следующая дурацкая задача была про пингвинов. Илья беззвучно засмеялся. Женя несильно толкнул его локтем, попутно задевая учебник. И нечего бы, но на узкой парте всё взаимосвязано. Открытый пенал с грохотом полетел вниз. Вся аудитория обернулась. Марья Семёновна подняла убийственный взгляд. Зная, что надо спасать шкурку до вопросов, Воронцов выдавил: — Извините, пенал упал. — Опять ты?! — нахмурилась преподаватель. Женьке захотелось взвыть, но, стиснув зубы, он кивнул. — Потом поднимешь, нечего другим мешать! Из кабинета Воронцов выходил чернее тучи, но всё же вредная Марья Семёновна ничего не задала ему сверх меры, и вскоре парень оттаял. — Видеть тебя не хочу, — как можно более грозно сказал он Илье, хотя, конечно, не злился на него. — Уйди, противный? — на всякий случай уточнил друг. — Да. Уйди, противный, — кивнул Женя. Они вышли в большой холл, в одном из концов которого, он увидел Свету. Причём совершенно одну, стоявшую рядом с расписанием. Месть сладка. Женька улыбнулся в сторону и как можно спокойнее произнёс, — Илюх, что у нас в четверг? — Не помнишь? Всё как обычно. Эм, сначала... — Я слышал, будет замена, — воспользовавшись паузой, вставил парень. — Иди глянь. Илья пошёл. Спустя несколько шагов он замер, но позорно поворачивать не стал. Кажется, этому балбесу хватило ума поздороваться. О, даже разговор завязался. Довольный собой, Женя пошёл в класс. Света ему нравилась. Она была симпатичной, приятной и неглупой. А главное, с ней можно было нормально пообщаться. Даже если она была не одна, можно было подойти с фразой «привет, девочки, а не знаете, случайно...» и наплести что-нибудь, постепенно переводя разговор. А как подойти к Лёне, если, во-первых, его редко видно в коридорах, а, во-вторых, он всё время чем-то занят. Даже если идёт куда-то, не бежать же за ним. Или если он читает, не лезть же отвлекать. Конечно, он не укусит. Но зачем? Женя никогда не считал себя трусом, но в данной ситуации предпочитал не рисковать и не переводить отношение из разряда «к сожалению, никакие» в «плохие».***
Илья же, несмотря на то, что вернулся крайне довольным, сказал, что друзья друзей не подставляют. А на Женины попытки возразить резонно заметил, что окажись Женя один на один с Лёней, ещё не факт как бы он себя чувствовал. Поэтому к Геннадию Иннокентьевичу Воронцов плелся безрадостный, желая поскорее отделаться. Дверь была закрыта, что показалось странным – профессор любил держать её на распашку. Постучавшись, Женя вошёл, так же прикрыв её за собой. Вошёл и встал столбом. За преподавательским столом сидел Лёня, и больше не было никого. «Илья, пингвин, накаркал,» — с ужасом подумал Женя, мечтая быстро и незаметно уйти. Однако Лёня поднял глаза и, кажется, улыбнулся. — Привет, проходи, садись, — сказал парень его мечтаний, обращаясь, о Господи, к нему. Несчастный Воронцов готов был закрыть лицо руками и говорить: «Я в домике», – лишь бы спрятаться от его взгляда. Но Женя мужественно пошёл на казнь. Он сел на указанный стул, стоявший напротив стола Соколова. И готов был благодарить Геннадия Иннокентьевича за то, что он его сюда переставил. Ведь до этого стул стоял сбоку, почти что рядом с учительским троном. Женя сел и, вспомнив о своём невежестве, тихо произнёс: — Привет. — Привет-привет, — ещё раз зачем-то повторил юноша. — Геннадий Иннокентьевич не смог сегодня тебя послушать и попросил меня это сделать. Так что, я весь во внимание. Геннадий Иннокентьевич... До сего момента Женя считал его другом. А он. Как он мог! Из стольких студентов. Почему? За что?! — Жень, — позвал Лёня, и, когда бедный парень поднял глаза, спросил, — ты чего? — Собираюсь с мыслями, — соврали ему. — А, хорошо. «Замолчи,» — взмолился Женя. Голос Лёни, как и всё, связанное с этим юношей, был волшебным. Женя бы слушал его долго. Но вот только Лёня должен был слушать его. Однако Воронов смог решить эту проблему, доставая из рюкзака папку, в который лежала работа. Лёня вдруг снова улыбнулся, и Жени понадобилось довольно много времени, чтобы осознать причину такой реакции. Папка... На сиреневым фоне с сердечками красовался кот с большим бантом на шее. — Это сестры, — смущённо пояснил парень, едва удерживаясь от жеста «рука-лицо». Сегодня утром, не найдя ничего своего он взял первое попавшееся у Насти. Кто бы мог подумать, что будет так. Между тем Женя достал открытку формата А4 и, развернув её, протянул Лёне. С одной стороны был текст, с другой – иллюстрации. — Геннадий Иннокентьевич повесить хотел, вот я и оформил... — на грани слышимости произнёс Воронцов. Ему никогда не было так стыдно. — Красиво, — ответил Лёня, но настроение Жене этим не поднял. Парень даже не понял, серьёзно ли это или сарказм. Его мучитель углубился в чтение. А Воронцов всё же поднял глаза. «Так близко, и так далеко. Такой красивый, и не для меня». Женя осторожно рассматривал его, задержав взгляд на ладонях. Изящные длинные пальцы, ярко выраженные костяшки и довольно заметные вены. Чёрт... Как же Жене хотелось ощутить эти руки у себя на лице, на шее. Чтобы Лёня касался его, может быть, гладил, а он бы целовал его ладони, запястья... Женя прикрыл глаза. Как хорошо, что он не умеет читать мысли. — А мне нравится, — произнёс Лёня, вгоняя Воронцова в ступор. — А?.. — Хорошая работа, — пояснили ему. Женя готов был вздохнуть с облегчением и разрыдаться одновременно. — Спасибо, — выдавил он. — Только заключение... — Там должно быть своё отношение... Стоп. Ты что, не знаешь? Ты и не знаешь?! — Женя на столько удивился, что даже отвлёкся от своих грустных мыслей. — Я лишь хотел сказать, что оно немного не вяжется по стилю с основным текстом. — А... это. Да, но Геннадий Иннокентьевич бы оценил. — Однозначно, — Лёня улыбнулся. Тут Женя окончательно почувствовал себя плохо. — Я могу идти? — с надеждой спросил он. — Конечно. Пока. — Пока. Уже у выхода Воронцов обернулся и увидел, как Лёня рассматривает его рисунки. Женя замер, но спустя мгновение плотно прикрыл дверь и поспешил покинуть университет.***
Дома парень завалился в кровать, не переодеваясь. Лежал на покрывале, обнимая вытащенную подушку. «Почему ты такой вредный?» — мысленно обращался он к другу, считая, что если бы не Илюшкины глупости, он бы думал о Лёне намного меньше. И в другом ключе. «Нравится? Только влюбиться в него не хватало,» — сокрушался Женя, понимая, что уже давно любит его. Если вообще можно любить едва ли знакомого человека.
