Эссе по биологии

      Геннадий Иннокентьевич Соколов, преподаватель зоологии позвоночных, смотрел из окна своего кабинета на осеннюю улицу. За стеклом было серо и безрадостно. Но на этом фоне золотые листья-звёздочки клёнов, росших на незаасфальтированном кусочке земли перед университетом, смотрелись ещё ярче, эдаким счастливым воспоминанием о лете. Иногда, когда дул ветер, они срывались с деревьев и, кружась, падали вниз.       Профессор перевел взгляд на пустую аудиторию. В неестественном свете энергосберегающих ламп она подставляла более унылую картину. Не спасала ни теплота, ни сухость. Без студентов в ней не было жизни. Да и те, последнее время, хорошо, если наполняли её быстро надоедавшим гомоном, но чаще становились засыпающими предметами интерьера. Не все, правда...       Вот Женя, например, – его энергии на всю группу хватит. За время обучения студента, то есть за год с лишним, Геннадий Иннокентьевич ни разу не видел того сонным, грустным или всерьёз недовольным чем-либо.       Иногда излишняя жизнерадостность и подвижность парня напрягали флегматичного педагога, но Воронцов был хорошим человеком, поэтому профессор прощал ему маленькие недостатки. Единственным, чего Геннадий Иннокентьевич на дух не переносил, было Женькино чувство юмора. С пометкой, касающееся профессора.       Воронцов обходился без грубостей и пошлостей. Говорил корректно, в том плане, что никто, кроме друга и, разумеется, самого Соколова, его не понимал. Но всегда выставлял это так, будто бы профессор сам находит в детской шутке далеко не детский подтекст определённой тематики.       Геннадий Иннокентьевич посмотрел на любимое место студента и вздохнул. Увидеть его с утра пораньше означало проснуться на целый день вперед. А в такую погоду как замечательно бы было поспать в тёплой родной постели! Или почитать книгу, или посмотреть фильм с женой, или... Да мало ли. Как хорошо дома! Профессор снова вздохнул – послал же Бог, в лице зама декана, второму курсу практику – и стал готовиться к паре.       Прошло немного времени, аудитория начала заполняться. Скоро почти вся группа была на месте. К удивлению педагога, не хватало только Жени.       Он влетел в класс спустя минуту после звонка, растрепанный, запыхавшийся, с разбитой губой.       — Гопники таки объяснили тебе твои права? — пошутил кто-то с задних рядов.       — Пфф, просто моя карета опоздала, — едва придя в себя, отозвался парень.       — Или ты на неё!       Женька грозно взглянул на усомнившегося в его величие, а после, вспомнив, что стоит посередине класса, выдал на одном дыхании:       — Геннадий Иннокентьевич, здравствуйте. Извините, пожалуйста, больше не буду. Можно войти?       Профессор кивнул.       — С губой-то что? — поинтересовался он, когда Воронцов уже пробирался к своему месту.       Тот остановился, снова ловя заинтересованные взгляды одногруппников, и, недовольный таким вниманием, тихо произнёс:       — Маршрутка резко затормозила, я в поручень и влетел.       — Как обычно... — протянул Илья, Женькин лучший друг, но из-за смеха его никто не услышал.       Занятия проходили хорошо. Геннадий Иннокентьевич следовал своей любимой системе. Всё ли поняли? Расскажите. Но не полностью: этот одно, тот – другое. Без повторений. На внимательность. Ответьте на сложные вопросы. Сделайте что-либо самостоятельно. И, наконец, группой.       На данный момент они дошли до индивидуального задания. Ребята работали, не отвлекаясь и не разговаривая. Тишину нарушали только шелест страниц и скрежет пишущих принадлежностей.       Женя, не произнёсший не одного лишнего слова за всё время, с задумчивым видом грыз ручку. Он собирался с мыслями, которые, видно, от него то и дело ускользали. Всё это было настолько странно, что профессор всерьёз подумал, не случилось ли у него чего.       Но когда, спустя пару минут, парень исписал тетрадный лист с двух сторон, Соколов отбросил эти мысли. Он подождал ещё некоторое время и сказал: «Сдаём работы».       Как раз прозвенел звонок. Десятиминутный перерыв пролетел, словно его и не было.       — Сегодня, дети, мы будем сравнивать строение птиц арктических широт, и тех, которые обитают по соседству с Арктикой, то есть в районах тундры. Вот, специально для наглядности, я выпросил в нашем музее два таких... прекрасных чучела, — с явным сомнением в последних словах произнёс профессор и извлёк из-за кафедры то, что когда-то бегало и летало.       — О, пингвин! — радостно воскликнул светловолосый парень.       — Зябликов... — вздохнул Геннадий Иннокентьевич. — Я тебя дам пингвинов! Вылетишь из института, как птичка с серой шапочкой. Ну какие пингвины в Арктике! Кайра, для тех, Зябликов, кто до сих пор не знает. Морская птица, гнездиться на прибрежных скалах в северных широтах. А это краснозобая казарка. Она живёт южнее.       — Попугай утиный прям.       — Сам ты, Женя, попугай. Ой, ну то есть...       — Да-да.       — В общем, ты прав. Действительно, казарка относится к семейству утиных. А кайра – представитель чистиковых. Но обо всём этом вы узнаете дома, когда будете описывать птиц. А сейчас вы можете подойти и посмотреть данные экспонаты. Только прошу вас, будьте аккуратны.       Соколов подождал, пока студенты столпятся у кафедры, и продолжил:       — Я не случайно выбрал именно этих двух пернатых представителей природных зон. Как вы могли заметить, они похожи. Условно, конечно. Но это не полярная сова и куропатка. К тому же наши примеры – обе водоплавающие птицы. Но не стоит забывать о разности водоёмов.       Геннадий Иннокентьевич, любивший ответственно подходить к делу, рассказал об этих птицах всё и даже больше. И ареалы распространения, и рационы питания, и «факты из жизни», и родство с классификацией, и всё-всё-всё, непременно очень нужное.       Периодически он прерывался, чтобы спросить что-либо у учеников, но был слишком увлечен повествованием, чтобы делать это часто.       Наконец Соколов достал плакаты с изображение скелетов и перешёл непосредственно к строению. Ребята слушали его внимательно. Профессор рассказывал интересно и умел легко и понятно преподать большой объем информации. Поэтому, когда он закончил, вопросов не возникло. Почти.       — А в тундре есть какие-нибудь более радужные птицы? — буднично поинтересовался Женя, но, увидев выражение лица преподавателя и поняв причину такой реакции, улыбнулся.       — Радужные птицы, Воронцов, в европейских районах обитают. Там им комфортнее.       Парень хмыкнул, но, на радость Геннадия Иннокентьевича, развивать эту тему не стал. Однако поспешил спросить:       — А как же снегири? Они вполне цветные.       — Жень, в тундре птицам не выгодно привлекать к себе внимание яркой окраской. Тем более те же снегири, в основном, обитают южнее. Кстати, а для чего птицам цветное пёстрое оперение?       — Чтоб выгодно из толпы выделяться.       — Смешно. Выделились знаниями уже.       — Партнёров привлекать.       — Главная причина. Да. Поскольку самцы стремятся заинтересовать самку, они более видные и яркие.       — А то ж!       — Тоже мне самец, — усмехнулся в сторону профессор. — И всё же не рекомендую особо этой яркостью выделяться, — прибавил он в слух. Класс заржал. Почему-то Геннадия Иннокентьевича все всегда понимали.       — Между прочим, это тоже стратегия, — негромко просветил его Воронцов.       — Да... И успешная? — сквозь смех полюбопытствовал преподавать. Женя не ответил. Но если бы, действительно, стратегия дала бы плоды, Геннадий Иннокентьевич узнал бы об этом в числе первых. Прекрасно понимая это, а также то, что сегодня, чуть ли не впервые за всё время этих нелепых попыток поставить другого в неловкое положение, он, кажется, выиграл, Соколов улыбнулся и, вкушая аромат победы, гордо сказал:       — А в наказание за опоздание ты напишешь мне эссе. По биологии, так сказать.       — Шутите?       — Нет, что ты. Серьёзен, как никогда. На тему... О, а напиши-ка мне о пингвинах! Повешу на всеобщее обозрение, чтобы все могли прочитать и узнать наконец, где они живут.

***

      Женя был не на шутку обижен на Геннадия Иннокентьевича, который задал ему дополнительное-обязательное, так ещё Илья не прекращал смеяться.       — К твоему сведению, друг, это из-за тебя всё, — тыкнул в него пальцем Воронцов.       — Да, и почему же? — попытавшись принять серьёзный вид, поинтересовался парень.       — После твоей «философии» мне пробрало. Всю ночь заснуть не мог. Еле встал. Когда прибежал на остановку, автобус уже до горизонта успел доехать.       — Всё-таки ты на неё...       — Что?       — Карета во время была.       — Быть может.       — А что тебя так впечатлило-то? Я, помнится, мечтал, как на Свете женюсь, если получится, и как жить с ней буду. Правда, при этом я не стал обременять себя пунктом «как я стану её парнем».       — Понимаешь, это натолкнуло мне на мысли о будущем...       — Понял, что всё равно умрёшь – расстроился?       — Да ну тебя!       — А что тогда?       — Вот у тебя есть Света. То есть её как бы у тебя нет, но она всё равно есть. И, очень даже вероятно, будет у тебя. Ты красивый, умный, добрый. И прочее, прочее. Много шансов. А я?       — Ты тоже ничего.       — Спасибо, блин. А если серьёзно. Мне тоже хотелось бы светлых чувств. А даже на примете никого нет.       Друзья остановились и сели за стол. Тут, прямо в холле, собирались делать кафе. Но традиционно ничего не доделали. Столы и стулья поставили, а остальное – извините. Поэтому студентам приходилось довольствоваться принесённым с собой. Зато здесь было удобно что-либо дописать в срочном порядке или отдохнуть.       Например, парень за дальним от ребят столом читал книгу.       — Что, прям никто не нравится? Вон, смотри, какой красавчик, — усмехнулся Илья.       — Да ты чего, это же Лёня – староста курса!       — Хочешь сказать, он не в твоём вкусе?       — Это не имеет значения, поскольку мы слишком разные. И,прошу тебя,говори тише.       — С чего ты решил,что вы слишком разные? Вы даже не общались.       — А ты думаешь, что он бы стал со мной общаться? Это же Лёня – староста курса. Хотя куда там «Лёня», к нему даже профессора «Леонид» обращаются. А ко мне полностью только когда накосячил, или когда подколоть хотят.       — Брось. На самом деле, он вполне адекватный. Вежливый и не выпендривается.       — Ты с ним общался?       — Как капитаны волейбольных команд курса.       — Так он ещё и капитан?       — Нет. Вместо Санька приходил.       — Мм... а что он говорил?       — Думаешь, помню? Когда это было... Но про планы, ничего такого интересного. По крайней мере, лично-интересного.       Некоторое время парни молчали, но Илья всё-таки не удержался:       — Иди и спроси, в конце концов, что тебе надо!       — Нет, ты чего.       — Ну да, это же Лёня... — мечтательно произнёс друг.       — Прекрати ржать! Это не смешно.       — И он староста... И он мне нравится, — не унимался парень.       — Глупости. С чего ты взял?       — Ты открыл рот, чтобы сказать «прекрати», но понял, что интонация тебя выдаст. Поэтому спросил, что спросил. Так что...       — Ну... если чуточку.       — Значит, всё-таки есть.       — Что есть?       — Не «что», а «кто». И перестать тупить, наконец! «На примете», помнишь?       — Нет-нет. Даже если Лёня мне и нравится... немножко, то это не значит, что я рассматриваю его серьёзно.       — То есть всё-таки ты его рассматриваешь.       — Глазами я его рассматриваю, и то не часто. И потом, повторюсь, мы слишком отличаемся. И не только отличный учёбой... если ты понимаешь, о чём я.       — Откуда ты знаешь. Проверял что ли?       — Посмотри. Да из него такой же любитель мужчин, как из меня... балерун.       — Весьма перспективный?       Женя потуже затянул хвост и покачал головой:       — Он слишком правильный для такого.       — Причём тут «правильный», объясни мне.       — При том, что это Лёня...       — Ах да. Прости... Дурак ты, Жень.       — А он нет...       Ребята снова посмотрели на Леонида, но увидели разное. Илья – юношу на год старше, может, ровесника, хорошего игрока и, как известно всем, очень умного человека. А Женя, Женя не думал ни о возрасте, ни о заслугах. Он знал, что вторые очень велики, и, поэтому, неважно, сколько Лёне лет, он всё равно будет далеко. Останется недостижимым, как какая-то нереальная мечта.       Женя очертил взглядом его лицо, высокий лоб, немного сокрытый челкой, ровный нос, тёмные брови и остановился на казавшихся опущенными веках.       У Лёни были просто потрясающие глаза: чистого топазового цвета. Однако иногда они чуть меняли оттенок в синеву. Женя мог бы смотреть в эти глаза часами, если бы была возможность. Жаль, сейчас их не видно. А, впрочем, так даже лучше. Ведь этот взгляд пронзал насквозь своей внимательностью. Но не холодной, педантичной, а скорее тёплой, заботливой. Изучающей душу, заставляющей её трепетать.       Вообще весь он пробуждал что-то внутри, вызывая странные чувства. Например, глядя на него, хотелось вдруг исчезнуть ото всюду, оказаться где-то далеко, в спокойствие, только с ним...       А ещё Лёню хотелось поцеловать. Даже не как объект воздыханий, а как нечто прекрасное, вызывающее эстетическое удовольствие. И обнять, по той же причине. Ощутить его тепло, его дыхание...       — Э-эй, — пихание друга вернуло Женю на землю, — звонок прозвенел. Пошли.       — А, да, — невпопад отозвался он.       Ещё какое-то время парень грезил смутными образами, но со временем, увлеченный уроками, оставил их, как что-то волшебное, но несбыточное.       Вернувшись после прогулки домой, Женя сделал уроки и помог маме приготовить ужин. Время в кругу близких летело быстро. Уже было пора ложиться. Поэтому, приняв душ, парень стал готовиться ко сну. Разгладив по коленке собравшуюся пижаму, Женя улыбнулся её рисунку. Пингвинчики в ночных колпаках всегда радовали его. Он смотрел на них, смотрел и вдруг вскочил с кровати.       «О, чёрт! Эссе,» — вырвалось у него.