любовь во всех её проявлениях.

Джинён отрывается от книги, когда слышит, что замок входной двери еле различимо щелкает. Он смотрит на наручные часы и слегка качает головой в знак неодобрения и непонимания. Стрелки показывают половину второго ночи, и Пак невольно задается вопросом: где Джебома носило в такое время? Он снимает очки и откладывает книгу в сторону, потому что становится очевидно, что моменты вдумчивого и спокойного чтения закончились. Джинён внимательно смотрит в сторону коридора и ждет. Заглянет лидер на кухню или сразу отправится спать, измотанный и, наверняка, пропахший чужим парфюмом?.. Ответ появляется практически сразу – в виде джебомовского лица в дверном проеме. Тот осторожно приоткрывает дверь, чтобы не скрипела, и проскальзывает на кухню. Выглядит абсолютно довольным жизнью, подмечает про себя Джинён и начинает жалеть, что задержался на кухне с книгой. Джебом пьяный вдрызг, его штормит, но он все же умудряется доползти до стула, на котором сидит Джинён, и опускается рядом с ним на колени. Медленно так опускается, болезненно, словно кто-то выстрелил ему в спину. А потом набирается сил будто бы для последнего рывка, поднимает голову, смотрит на Джинёна и улыбается. Улыбка вроде бы искренняя и даже радостная, но глаза такие глубокие, темные, и где-то на дне в них покоится невысказанная боль. От Джебома веет отчаянием и у Джинёна невольно щемит между ребрами и во рту резко пересыхает. Джебом невыносимо долго стоит на коленях, чувствуя, как кафель холодит колени сквозь ткань джинсов. Скользит взглядом по лицу Джинёна, словно вспоминает черты, хотя на самом деле наизусть знает все его родинки/шрамы/линии. Ведь это именно он всего пару лет назад выцеловывал каждый его позвонок, а Джинён потом притягивал его к себе и просил никогда-никогда не уходить. Но кому лучше от того, что он не ушел?.. Всё, что у них сейчас есть – это редкие мгновения наедине, когда Джебом вот прям как сейчас, вне себя, на коленях, словно вымаливает прощение, а Джинен – неподвижный, невозмутимый снаружи и с тысячью летающих кинжалов внутри. Джинёна подташнивает от подступившего волнения. И вся ситуация казалась бы странной, если бы они не знали друг друга слишком хорошо. Джебом никогда ничего не делает просто так. Не напивается без повода. Не пропадает из зоны доступа. Не смотрит такими жалостливыми глазами. Подобные жесты вообще ему не свойственны, а значит, это даже не показательное выступление, множество которых случались раньше, это уже самый настоящий спектакль. А для кого?.. Понятное дело, для него, для Джинёна. - Я… - начинает Джебом свой монолог, но младший прерывает его. Поднимается со стула и подхватывает Джебома, тянет вверх, пытаясь поставить того на ноги. Он с заметным усилием и явным нежеланием поднимается. Уже не смотрит в глаза. Мнется. А Джинён, наоборот, перестает сдерживаться. Заводит руки за спину старшего и прижимает к себе. Дышит часто и тяжело, словно на последнем издыхании добежал до своей конечной цели. И Джебом исключительно рад быть этой самой целью. Объятия неловкие, но обволакивают обоих теплом так, будто не было всех прошлых размолвок, длительного молчания и игры в независимость. Джебом обнимает младшего в ответ. Запускает пальцы правой руки ему в волосы, а другой прижимает к себе за поясницу. Джинён опускает голову Джебому на плечо и утыкается носом в ворот рубашки. Втягивает воздух и жмурится. Ни посторонних запахов, ни чужого парфюма, только джебомовский одеколон и нотки алкоголя. - Ты ведь знаешь, что я терпеть не могу все эти нежности. Объятия. Прикосновения. Любой физический контакт. Меня воротит от этого, - Джинён запускает руки под джебомовскую рубашку и старший, противореча своим словам, закрывает глаза и нервно сглатывает, - ...но ты, черт побери... тебе всегда удается найти ко мне подход. Кажется, будто я задыхаюсь, но стоит тебе появиться рядом, и я снова могу дышать. - Не боишься, что я когда-нибудь... Джебом практически затыкает Джинёна. Смотрит на него совершенно серьезно, даже и не скажешь, что пару мгновений назад он еле на ногах стоял. - Никогда. Слышишь меня, никогда ты не исчезнешь из моей жизни. Мы всегда будем существовать. - Иди спать, хён. - Джинён-а, послушай, я серьезно... - Хён, поздно уже. Джебом злится, и уже не наигранно, а по-настоящему. Заводится. Сжимает кулаки от ярости. Сцепляет зубы, чтобы не сорваться на крик. - Понимаешь, я хочу спать, - бесстрастно комментирует младший. Хватает очки с книгой и направляется к выходу из кухни, - И уж нет никаких нас. Пространство искрит, разваливается на части с ужасным грохотом, но единственное, что Джебом замечает – это как закрывается дверь в спальню младшего. - И давно ты научился врать, Пак Джинён? – вопрос повисает в воздухе. Джинён забирается под одеяло. В комнате тепло, даже душно, а его бьет мелкая дрожь, как во время простуды. На кончиках пальцев отпечатались прикосновения к джебомовской коже, а в носу саднит от запаха его одеколона, въевшегося в слизистую. Джинён лежит с широко распахнутыми глазами и смотрит в темноту. Он так старательно строил эту стену между ними и старался сохранить ее в надлежащем состоянии. Он отчаянно пытался защитить себя от чувств, от безумия, которое накрывает, когда рядом стоит Джебом и улыбается, будто все краски мира сосредоточились в одном моменте. Что делает Джебом теперь? Дразнится? Испытывает его на прочность? Пытается всё вернуть?.. Джинён поворачивается к стене, закрывает лицо ладонями и скулит, как побитый пес. Его так рвет на части, что потом хрен соберешь, и он знает об этом заранее. Ему хочется отмотать время назад. Лишь бы урвать еще хоть немного тепла родного тела. Лишь бы появилась возможность сказать Джебом-прости-люблю. Ему совсем не хочется жить без этого чертового Джебома. И, видимо, не только Джинён обладает способностью «в нужном месте, в нужное время». Старший ложится рядом и обнимает Джинёна со спины. Тот не сопротивляется. Перестает выть от боли. Замирает. Задерживает дыхание. - Дыши. Ведь я рядом. И всегда буду.