Где цветут эдельвейсы

Дни превращались в недели, недели — в месяцы, ускользая и не давая передышки, чтобы солдаты могли хоть немного залечить свои раны. На дотлевающие останки мира рассыпался снег, и его залила новая кровь. К лету 1944 года всё резко изменилось. Нормандская операция открыла долгожданный второй фронт в западной Европе. Всё проходило в условиях строгой секретности. Военнослужащих перевозили на базы погрузки, откуда им запрещено было выезжать. Столь масштабная высадка — почти три миллиона солдат по общим подсчётам — была обязана своим успехом прежде всего двойным агентам и полной дезинформации противника. — Приготовьтесь, ребята! Высадка через три… два… Загорелась зелёная лампа. Командир поднял большой палец и шагнул в бездну, теряясь в объятиях непроглядной мглы. Эрик сбился со счёта. За долгие годы борьбы изменился не мир — изменились люди, и он в том числе. Он не знал, скольких потерял, не знал, сколько жизней забрал сам. Он участвовал в неудачной десантной операции 1942 года, целью которой было отбить французский город Дьепп, а также в освобождении Сицилии в 1943 году, где он почувствовал, наконец, вкус победы, вырванной зубами. Победа — это кровь, смешанная с порохом, и металл во рту. Тогда же Эрика повысили в звании. — Сержант Эрик Леншерр. Он обернулся. Ветер ещё свистел в ушах, а проклятый спасательный жилет как назло заело. — Я помогу тебе, погоди. Чарльз вытащил нож и с лёгкостью распорол узлы. Он швырнул жилет на землю и пригнулся, жестом указывая Эрику направление. Британцы высадились первыми. Небольшой отряд двинулся к реке, избегая открытых пространств и по возможности не создавая лишнего шума. Никаких разговоров, никаких фонарей. Седьмая рота была лучшей. Они воевали с самого начала, насытившись горечью поражений по самую глотку. Они учились на своих ошибках, они умирали и восставали из мёртвых, уходили в самоволку из госпиталя, чтобы продолжать — ради своих близких, ради своей страны, ради всех тех людей, прячущихся в подвалах и молящихся о победе. Взрыв, разрушивший мост, был слышен в самом Берлине. Так немцы лишились прямой транспортировки подкрепления и припасов к побережью. Операция началась. *** — Медик! Медик! Чарльз перекрестился. Пережитое им многих заставляло верить: есть некая сила, укрывающая санитара Ксавье ангельским крылом. Он вылез из канавы и побежал. Снайпер, засевший в одном из зданий, уже ликвидировал нескольких бойцов. Чарльз рухнул на землю и открыл аптечку, которую носил, перекинув через плечо. На поле боя не было возможности оказать необходимую помощь, приходилось доставать пули голыми и грязными руками, морфий и плазма были единственными доступными медикаментами. К середине 1944 года каждый укол оказался на счету. Чарльз оглянулся. Чёрные окна без стекол смотрели на него, угрожающе хлопая ставнями. Он, наконец, нащупал осколок в ноге и торопливо вытащил пальцами. Чарльз давно перестал слышать крики боли. Война изменила его и закалила, подобно кузнецу закаляющему сталь — сделала несгибаемым, готовым перенести любое испытание. Он исполнял свой долг. На всё: обследование ранения, его минимальное обеззараживание, обезболивание и бинтование бесхитростной повязкой из толстого слоя ваты, пришитой к бинту, — в большинстве случаев уходило меньше минуты. Раздался выстрел — мимо. — Нам надо уходить отсюда к чёртовой матери! — крикнул Чарльз, застёгивая сумку. Он поднял голову и оценил расстояние. Всего несколько метров отделяло его и раненного бойца от спасительного рва. — Давай! Чарльз подставил плечо. За несколько лет он выучился и хладнокровию, необходимому в разгаре сражения. Чувства приходили позднее, когда он опускался в свой окоп и снимал каску, давившую на голову изо дня в день. Всё это время он боролся за то, чтобы у других был шанс выжить. Рикошет, выстрел. Чарльз замер. Он улыбался. Эрик прослыл лучшим снайпером их роты. Его бесстрашие и качества, выработанные ещё на тренировках, спасли десятки жизней. В том числе и Чарльза. Всякий, кто пытался помешать полевому санитару выполнять свою работу, погибал. Чарльз кидался вытаскивать раненых из-под обстрела, он таскал их в открытом поле и всегда выходил сухим из воды. — Дом с вывеской. Окно разрушенного чердака. Я увидел его ещё когда ты был там, — Эрик залёг обратно в канаву, сжимая винтовку, и перевёл дух. Чарльз пихнул его в плечо и рассмеялся. Через минуту их отряд смог начать операцию. *** К июлю английская и канадская армии освободили транспортный узел — северную часть Кана, чрезвычайно важный город для обеих сторон. Наступление началось ещё 26 июня, но немецкое сопротивление оказалось упорным, и союзникам пришлось отступить. Однако с помощью корабельной артиллерии и стратегической авиации оборону немцев всё-таки удалось сломить. Освободив близлежащие деревни, союзнические войска успешно продолжали свои атаки. На улицы для очистки завалов вышли бульдозеры. Город изрядно пострадал после бомбардировок — армия осуждала необходимость поливать мирные поселения стальным огнём лишь из-за страха, что в одном из домов засел шпион. И без лишней жестокости погибло слишком много людей. На следующие сутки прибыл конвой с припасами для местных жителей. 10 июля над городом знаменем победы взвился французский флаг. Через три дня на главной площади состоялся парад под звуки волынок и счастливый смех горожан. — Голова раскалывается. Солнце слепило глаза, и Эрик давно перестал различать краски, смешавшиеся в белоснежное полотно. Он лежал на траве, вытянув ноги, и непослушными пальцами расстёгивал пуговицы куртки, насквозь пропахшей дымом. Прошёл месяц с момента высадки, и этот месяц уже изменил ход истории, так что воодушевлённые солдаты на неудобства не жаловались. Они бежали вперёд, они воевали и сражались за правое дело. — У меня ничего нет, Эрик. Я мог бы дать тебе морфий, не знай я, что тебе станет от него только хуже. Эрик вытащил из внутреннего кармана помятую пачку сигарет и протянул одну Чарльзу. Чиркнув спичкой, они закурили и затихли, наблюдая за праздником издалека. Люди, жившие долгое время под гнётом захватчика, голодали и не видели никакой радости, вынужденные кормить и ублажать врага своего. Но теперь, вдохнув воздух свободы, они не могли поверить своему счастью. Женщины целовали солдат, мужчины плакали, старики бросались в пляс, а дети с любопытством изучали снаряжение, катались на бронемашинах и уплетали шоколад. Малая победа — это огромный шаг к миру. Чарльз опустил прохладную ладонь Эрику на лоб, погладил и заправил упавшие пряди за ухо. Эрику нравились эти прикосновения, осторожные и чуткие, успокаивающие. Первый раз, когда он схватил руку Чарльза, а это было жарким днём, Эрик удивился — она была ледяной. Чарльз сказал тогда, что это у него с детства. Эрик приоткрыл глаза, ощутив над собой тень, — Чарльз склонился, безмятежно улыбаясь и вглядываясь в уставшее лицо. Продолжал изучать кончиками пальцев лоб, ещё не изрезанный временем, брови, скулы, линию челюсти, будто скульптор, создающий свою лучшую работу. Он снова закрыл глаза, поддаваясь беспечной нежности. Гул всеобщего ликования утих, и Эрик теперь слышал лишь рокотание насекомых, щебетание птиц, растворяясь в этом странном и забытом ощущении покоя. — Тебе нужно поспать, — голос Чарльза звучал глухо. Эрик ничего не ответил, прижавшись щекой ко всё ещё холодной ладони. Он не хотел думать о том, что сегодня или, вероятнее, завтра они продолжат свой путь, полный опасностей и кровопролитных боёв. Каждый день, просыпаясь, Эрик боялся не успеть, подвести свою роту, своего друга — человека, которому мог доверять. Не просто свою жизнь, нынешнюю и будущую, но и своё прошлое. — Мой отец ветеран, — неожиданно сказал он, не изменив позы. — Я так и подумал, Эрик. Твоё стремление рваться в бой — в твоей крови. — Он пехотинец. И он пострадал при первых газовых атаках. А в середине войны, когда он ушёл в самоволку и вернулся в полк, его сильно ранило. Отца отправили в госпиталь, где он провалялся несколько месяцев, и после вообще отстранили от службы, отделавшись от него медалькой. Он до сих пор переживает, но новая жизнь… Мы не говорим о минувшем. — Все мы начали новую жизнь с новой войной. Ничего не будет как прежде, Эрик. — Нет, ты не понимаешь, — Эрик усмехнулся, приоткрыв глаза, чтобы взглянуть на Чарльза, всё ещё всматривающегося в его лицо. — Он немец. Он воевал за Германию. Он, возможно, воевал вместе с теми, кто сейчас стоит у руля этой проклятой машины смерти. Эрик не моргал. Он хотел знать, как отреагирует Чарльз. Испугается ли он, почувствует ли отвращение? Или уйдёт, не сказав ни слова? Чарльз облизнул потрескавшиеся и обкусанные губы и вновь улыбнулся так, как делал это всегда — приветливо, дружелюбно. Понимающе. — Нет ничего ужасного в том, что твой отец воевал за Германию. Тогда была другая ситуация, Эрик, и глуп тот, кто посмеет тебя в чём-либо обвинить. Как вы оказались в Англии? — Мы бежали. Бежали из Берлина, когда Гитлер получил свою должность. В тридцать третьем году мы уехали по поддельным документам, а через пару месяцев нам сказали, что нацисты бойкотировали еврейские магазины. Мы успели, Чарльз. Чарльз тихо вздохнул. Не убрал руку, продолжая перебирать пряди и гладить Эрика по голове, но лицо его омрачилось: улыбка уступила место хмурому сопереживанию. — Моя мать — еврейка. Она до сих пор плохо спит ночами, я уверен. Отец решился на этот шаг, чтобы уберечь нас от… Он всегда был прозорлив. Он знал, что случится. Он запретил мне кому-либо всё это рассказывать, да и кому я мог рассказать. Нам приходилось учить английский на дому. Мне было проще, чем родителям, мать так и не смогла выучиться… С тех пор мне снится один и тот же кошмар. Я вижу огни Рейхстага и наш поезд, уходящий на восток, где его тоже охватывает пожар. Эрик продолжал говорить. Поток слов казался нескончаемым, переживания, скопившиеся за множество лет, наконец-то нашли выход. Эрик не стеснялся своих эмоций и мыслей, он нуждался в поддержке, и Чарльз был тем, кто понимал его. Эрик сел и подтянул ноги, уперся локтями в колени. Он не чувствовал больше одиночества, не ощущал и груза на своих плечах — ему сделалось так легко и так просто, что он рассмеялся. — Я никому об этом не рассказывал, Чарльз. Ты помнишь, как они вели себя, когда… я только пришёл к вам. Чарльз протянул руку и погладил Эрика по щеке. — Совсем не знак бездушья — молчаливость. Гремит лишь то, что пусто изнутри, — он устроил голову у Эрика на плече, проследив за его взглядом. Они читали сейчас «Короля Лира», одну книгу на двоих, вслух, сидя, прижавшись друг к другу, в окопе или у костра, с трудом различая строчки в темноте. Чарльз поймал ладонь Эрика и сжал. — Ты не должен ни перед кем оправдываться, Эрик. Ты не должен ничего стыдиться. Наоборот. Ты тот, кто ты есть. И ты мой друг. Мой единственный друг за пределами семьи. Хотя им я не смог бы рассказать всего, что рассказываю тебе. И я рад, что ты с нами. Со мной. Эрик извернулся и крепко обнял его, прижал к себе. Его губы мазнули по щеке Чарльза, и он уткнулся носом во взъерошенные волосы, ощущая терпкий запах пыли, свежей травы и табака. Они просидели так несколько минут, а после оба растянулись на земле и закурили ещё по одной. *** Британская и канадская армии продолжали совместные операции. Они двигались на восток, к Парижу, поддерживаемые американцами, поляками и французами. Однако решительных побед союзников было недостаточно, чтобы разрушить веру немецких солдат в своё командование — они отчаянно сражались, даже сейчас неся потери гораздо меньшие, чем противники. — Артур, бегом! Верный помощник Чарльза Ксавье перемещался быстрее и был намного проворнее человека, нагруженного сумками с медикаментами. Но главное — собаки не страшились за свою жизнь так, как люди, и они всегда знали, мёртв человек или просто потерял сознание. Четвероногие санитары спасли сотни жизней. Они подползали к раненому с бинтами и морфием и ждали, пока солдат хотя бы вколет себе обезболивающее. Псы покрупнее же могли оттаскивать бойцов с поля боя. Собаки выполняли приказы, всецело доверяя хозяину. Точно как солдаты доверяли командованию, бросавшему их в самое пекло. Артур встал лапами на грудь лежащему на земле сержанту и принялся вылизывать его лицо — собаки делали так, чтобы привести раненого в чувства. — Артур, уйди. Спящий зашевелился, заёрзал, прикрывая руками лицо и пытаясь увернуться от настойчивой собачьей любви. Чарльз рассмеялся, потрепав пса по холке. — Молодец, мой мальчик, — он протянул Артуру лакомство, которое тот слизнул прямо с ладони. — А тебе пора просыпаться, мы выдвигаемся. Эрик сонно отмахнулся и кое-как сел. Он никогда не дремал на вахте, но после засыпал, как младенец. И Чарльз, если не мог до него достучаться, подсылал Артура, чей метод работал безотказно. — Обещаю, что когда мы захватим Париж, я угощу тебя лучшими круассанами. И мы будем спать столько, сколько потребуется. Уверен, немцы вот-вот сдадутся. Рождество мы будем справлять дома. Эрик ничего не ответил, рассеянно почёсывая собаку за ухом. Он не раз слышал эти заверения, но не верил в них. Эрик, измотанный и исхудавший, со стёртыми в кровь ногами, мозолями на пальцах и несмываемой сажей на щеках, чуял нутром, что немцы, чья кровь кипела в его жилах и запекалась на руках, просто не сдадутся. Но он никогда не расстроил бы этим Чарльза. ***

«23 августа 1944 года, среда

Воды реки окрасились в цвет бордо. Он рассказал, что прах Жанны Д'арк развеяли над Сеной, чтобы его унесло в море, подальше от Франции. Сегодня над Сеной развеют пепел других».