Где цветут эдельвейсы

— Кажется, мы застряли тут надолго. Эрик криво усмехнулся и вытер пот со лба. Стояла промозглая зима, однако копание траншей согревало лучше костра, горячей еды и размышлений о том, что будет после проклятых лесов. Союзники теряли позиции: едва заняв одну, они лишались другой, оборона истощилась, и казалось, что противник вот-вот явится в штаб. Доходили слухи, что немецкие танки продолжают двигаться в сторону линии защиты, а город, стоявший на их пути, окончательно сдался. Чарльз сильнее вжал голову в плечи. Он не копал, но бегал — от одного к другому, пытаясь разыскать хоть немного медикаментов. Густой туман, окутавший лес, лишил союзников поддержки с неба, поставки задерживались и могли вовсе не прийти. У седьмой роты не было даже нормальной зимней одежды. Они спали на голой земле, каждый в своём окопе, по двое или трое человек, прижимаясь друг к другу и заворачиваясь в тонкие шерстяные одеяла. Брезент, который собирали перед отъездом, накидывали поверх еловых веток вместо «крыши», и он был едва ли не единственной защитой от ветра, снега и заморозков. На открытой местности температура в минус десять-пятнадцать градусов могла оказаться смертельной. — Я попробую найти третью дивизию. У меня не осталось морфия, совсем. — Я пойду с тобой, — Эрик выбрался из ямы, бросил лопату и попросил ребят подменить его. Они рыли ров, чтобы хоть как-то задержать танки. Чарльз подозвал собаку, пока Эрик закутывался обратно в куртку и снимал с ветки винтовку, и вскоре они двинулись вглубь леса. Эрик туже затянул шарф и уткнулся в него носом, иногда поглядывая на Чарльза, который постоянно подносил околевшие пальцы ко рту, чтобы согреть дыханием. — Есть какие-нибудь новости? — Никаких, друг мой. У тебя есть морфий? — Я не распаковывал аптечку. Всё целое, — Эрик потянулся к карману, но Чарльз покачал головой. — Нет, оставь. Эрик пожал плечами. Так или иначе, но всякий в их роте хоть раз был ранен. Даже Чарльз — он пролежал на больничной койке несколько дней, мучительно краснея, словно в этом была его вина. Эрик же оставался неприкосновенным, будто крылья ангела-хранителя укрывали его от всяких невзгод и болезней, распространённых на фронте — они уже забыли, когда в последний раз мылись и видели нормальные медикаменты. Солдаты носили одну и ту же одежду месяцами, успев позабыть о горячем душе, свежем белье и бритье — всё это осталось во Франции, где они в последний раз наслаждались жизнью на широкую ногу. Эрик был иначе сложен и устроен — это чувствовалось. Он был закалён и вынослив. Они шли молча. Лес звенел, отзываясь на шаги хрустом снега под подошвой и скрипом заледеневших веток. Видимость — никакая, и Эрику приходилось идти впереди, напряжённо вглядываясь вдаль. Артур трусил позади, уткнувшись носом в землю. Чарльз замыкал процессию, несколько рассеянно оглядываясь по сторонам, порой поднимая голову и пытаясь рассмотреть небо за бесконечно высокими верхушками деревьев. — Я так хотел оказаться на Рождество дома. А теперь, похоже, мы надолго тут застряли. Так глупо было надеяться, что… — Однажды, — прервал неуверенный поток слов Эрик, оглянувшись, — мама рассказала мне притчу. Двоих евреев осудили и посадили в тюрьму. Один из них день и ночь молился, второй — спал. И когда первый, наконец, решился спросить почему он спит, второй ответил — потому что скоро ему понадобятся силы. Страшно было до того. А сейчас, сидя за решёткой, нет смысла опасаться. Чарльз ускорил шаг, вслушиваясь в каждое слово Эрика. Он поравнялся с ним и повернул голову, чтобы взглянуть на друга слезящимися от холода глазами. Пар дыхания инеем оседал на ресницах и бровях. — Мы как те пленные, Чарльз. Время страха миновало. Настало время для надежды. Скоро всё закончится, я чувствую это. Чарльз сжал ладонь Эрика в своей и подтянул его ближе. Теперь они шли, засунув руки в один карман — Чарльза. Несмотря на то, что разведка не дала никаких результатов, Чарльз нашёл, что искал. *** Численность солдат продолжала таять — в отличие от снега. Морозы крепчали, и вместе с тем появлялось больше проблем: обморожения и пневмонию разбавляли серьёзные, порой смертельные ранения от бомбёжек авиации или наземной артиллерии. Однако сколько бы враг ни пытался, у него не получалось выкурить измотанные, но по-прежнему решительные дивизии союзников из леса. Болезнь не обошла стороной и Чарльза. Он, находясь всегда в гуще событий, замерзая, недоедая, точно как и все, сдался и однажды разбудил Эрика сухим громким кашлем. Эрик тронул его влажный лоб ладонью и тут же полез в аптечку. — Там ничего нет, Эрик, можешь не искать. Ты не вылечишь простуду морфием и не собьёшь температуру бинтами, — Чарльз горько усмехнулся и снова закашлялся, беспомощно прикрывая лицо руками. Отдышавшись, он продолжил: — Тебе лучше перебраться в другой окоп, я не хочу… — Ты меня не заразишь. Я никогда не болею, — Эрик ещё раз пощупал мокрый лоб. — Тебя нужно отвезти в госпиталь. — У них хватает дел, Эрик. Просто… мне надо поспать немного, всё будет хорошо. Пожалуйста, иди на улицу, ты нужен мне здоровым и невредимым. Эрик поджал губы, но подчинился. Однако вовсе не потому, что был согласен с мнением Чарльза. Выбравшись из-под брезента, он поспешил к капитану. — Сэр! Разрешите отправиться в город, санитар болен. — Ксавье? — Да, сэр. У него жар и, кажется, он начинает бредить. Уилсон нахмурился и отложил бритву. Раз в несколько дней он совершал целый ритуал — растопив снег, брился, глядя в отражение в крохотном треснувшем зеркальце. Обычные солдаты были лишены подобной радости, некоторые даже успели отрастить бороды. — Отвези его в госпиталь и поезжай сам. Отдохни. Мы справимся тут. Собери в городе лекарства, бери всё, что может пригодиться. Нам обещали снабжение, но мы можем прождать его ещё несколько недель. — Есть, сэр! — Скажи радисту, чтобы вызвал автомобиль. Эрик отдал честь и вышел прочь. Командование располагалось чуть глубже в лесу; штаб построили из балок, накрыв крышу еловыми ветками, чтобы внутрь не залетал снег. Он поднял голову и прищурился. Казалось, сегодня был первый солнечный день, но лучи не грели, сильнее обычного слепя глаза серебром снега. Эрик поспешил к радисту, затем — обратно в убежище, и ловко проскользнул внутрь. Чарльз спал, свернувшись под двумя одеялами, и никак не отреагировал на возвращение Эрика. Только Артур, лежавший на ногах хозяина, поднял голову и вздохнул так тяжело, будто в полной мере понимал сложившуюся ситуацию. Эрик снял каску и потёр глаза. Под брезентом было душно и сыро, воздух — затхлый, как в могиле. Просидев неподвижно несколько долгих минут, Эрик всё-таки решился разбудить друга, осторожно потрепав по плечу и погладив по щеке, лбу. Чарльз сморщил нос и разлепил глаза, но тут же их закрыл, тихо застонав. — Уилсон распорядился, чтобы я отвёз тебя в лазарет. Кэссиди останется за... — Эрик, Эрик, — Чарльз опять закашлялся, перебив его. — Это всего лишь простуда, я не умру, а вот без второго медика что-нибудь может случиться. — У тебя жар, Чарльз, тебе нужно выспаться и несколько дней полежать на нормальной кровати. Капитан отстранил нас от службы до твоего выздоровления, меня в том числе, поэтому нет смысла сопротивляться. Из города должна прийти машина, я всегда буду рядом. — Эрик, иди к Уилсону и… скажи ему, — Чарльз кое-как сел и взялся за голову. — Чёрт, скажи ему, что я в порядке. В больнице и так не хватает коек, они бинтуют тряпками и кипятят использованные, а ты говоришь отослать туда меня. Эрик ничего не ответил. Он откинул брезент, надел каску на голову и помог Чарльзу выбраться из ямы. Чарльз опёрся на друга и, всё ещё ворча, направился вместе с ним к подошедшему автомобилю, на котором они обычно транспортировали раненых в город. Эрик знал, что в больнице действительно нет места и лекарств, но тёплое помещение и горячий суп поставят Чарльза на ноги быстрее, чем полусон на земле в снегах и крохотная порция ужина. В машине Эрик держал Чарльза за руку, позволив тому лечь себе на колени и задремать. *** Чарльзу снился праздник. Яркие огни, восторженные крики зрителей, вспышки, озаряющие небо, липкие от карамельного яблока руки и губы. Он помнил, как долго Шерон отмывала его волосы от сахара и причитала, но затем всё повторялось — яблоко, карамель, фейерверки и люди. Они смеялись, шумели и воспевали Короля, в честь которого ежегодно взрывались сотни салютов. Он приоткрыл глаза, спросонья пытаясь понять, где находится и что происходит. Казалось, видение продолжалось: за окном то и дело вспыхивали огни, гремела техника и выли люди. Чарльз сел и огляделся, медленно приходя в сознание, понимая, что это — война, и никакого праздника в честь её окончания не будет. Не в этом году. — Тебе нужно отдыхать, ложись обратно. Чарльз вздрогнул от неожиданности, не сразу заметив Эрика. Тот встал со стула, подошёл ближе и протянул руку, чтобы пощупать лоб. Температура не спала, но по крайней мере Чарльз не обливался потом и его больше не лихорадило, как вчера. Эрик присел рядом. — Сколько времени прошло? Я ничего не помню. — Уже второй день, Чарльз. Утром я отвёз Уилсону кое-какие припасы. Всё, что смог собрать в госпитале. А медсестра дала мне вот это, — он вытащил из кармана плитку шоколада, улыбаясь, как замышляющий шалость мальчишка. — Съешь, тебе станет лучше. Эрик разломал лакомство на неровные кусочки и протянул Чарльзу несколько штук, сам взял один и положил упаковку с оставшимися прямо на кровать. Они уплетали шоколад и смотрели в окно, напряжённо прислушиваясь. Вскоре всё стихло, и город замер, но иногда под окнами ещё раздавался шорох колёс и топот ног. — Полежи со мной? Эрик кивнул, убрал шуршащую обёртку и снял ботинки. Чарльз отодвинулся, подтянув подушку так, чтобы Эрик тоже мог улечься, и приподнял одеяло, позволяя забраться к себе. Чарльз прижался к другу всем телом и уткнулся носом в его затылок. — Ты был в душе и ничего мне не сказал? — насмешливо спросил он, принюхиваясь к крепкому запаху деревенского мыла, который источала тёплая кожа и пушистые волосы, забывшие о расчёске и ножницах. — На улице соорудили душевые. Я сказал об этом капитану, но отправлять мыться всех по одному — бензина не напасёшься, а оставлять позиции нельзя. Поэтому — да, я готов к их ненависти. Заранее, — Эрик тихо фыркнул, положив ладонь Чарльза под свою щёку. Чарльз улыбнулся и закрыл глаза. Прошло уже шесть лет с их первой встречи, и ничего, казалось, не изменилось. Над Эриком продолжали шутить, но ребята из их роты без колебаний отдали бы за него жизнь, как и сам Чарльз, разделявший эти чувства. Чарльз понимал, что их дружба и семья — то немногое, что у Эрика было настоящим и искренним. Вся остальная его жизнь была ложью, даже несмотря на то, что сам Эрик не лгал — не умел. Он молчал, недоговаривал, но никогда не обманывал. — Завтра мы вернёмся в окопы. Только я тоже хочу принять душ. Чарльз слышал, как Эрик подавил смешок, и крепче обнял его одной рукой. Температуры у Эрика не было, но он всегда был горячим, легче перенося холод, и всегда согревал Чарльза, просто сидя рядом. Бороться с сонливостью не было никаких сил. Чарльзу снова снился праздник, и он отчётливо ощущал, как держит Эрика за ладонь и тащит его выше на холм, куда утягивал подростком Рейвен и показывал ей фейерверки в полной красе. Чарльз очень хотел, чтобы Эрик тоже их увидел. Он решил, что обязательно покажет другу все свои любимые места в городе и за его пределами. Чарльз молился, чтобы война закончилась. *** — Это Зверь. Мы прозвали его так, потому что… Да ты посмотри на него! Думаешь, это всё одежда? То-то же. А это Плут, потому что эта крыса куда угодно пролезет… — На себя посмотри. — Ага, а это… Новобранцы продолжали прибывать на фронт. Большинство уезжали едва ли не в тот же день, лишь немногие могли пережить ожесточённые бои с погодой, собственным организмом и одичавшим врагом. Они думали, что убивать легко. Их воодушевляли витиеватыми речами, кормили на завтрак пропагандой и уверяли, что одного энтузиазма и решительности вполне достаточно. Но смелость и рвение, с которыми они приходили, пропадали, стоило реальной пуле пронзить товарища, бомбе — взорваться в паре метров от их позиции. Над новичками посмеивались, их пичкали байками, охотно делясь опытом и рассказывая обо всём, что каждый из них — они гордо называли себя ветеранами — успел пережить. — Его ранили в ногу. Месяц провалялся в лазарете и завёл интрижку с медсестрой. А этот чуть не лишился глаза, но отделался симпатичным шрамом. Кстати, это наш доктор. Его ранили в… — Эй, полегче. — Да ладно тебе, Ксавье. Его ранили в задницу, когда он улепётывал с пляжа в Дюнкерке. — В отличие от тебя, Саммерс, я хотя бы принимал участие. — Это верно. Я в то время сам прохлаждался на койке. А что? Я, вообще-то, хотел воевать, но потом узнал, что всё п… — Тут у всех есть вторая дырка в заднице. Считай, особое достижение седьмой роты. — А! Это Леншерр. Великий и ужасный! Его ни разу не ранило. Даже не задело, представляешь? Поэтому у него всегда на одну медаль будет меньше. Эрик закатил глаза, но рассмеялся. Солдаты ютились у большой кастрюли с похлёбкой и пересказывали одни и те же истории, уплетая обед с добавкой за обе щеки, — вновь прибывшие, сытые и не успевшие околеть, отказывались от полевой еды, о чём ещё успеют пожалеть. Чарльз, стоявший рядом, оставался, однако, серьёзен. Он помогал другим, но кто будет лечить его? Он точно так же мог получить ранение или умереть. И Чарльз боялся — за Эрика, семью, ребят, с которыми был бок о бок столько лет. Человек смертен, это есть его сущность и предназначение — прожить и уйти. Но столь многих уже забрали силой. Чарльз бродил по лесу в полусне. Он видел священника, молившегося над павшими. Он не слышал слов, но знал их суть. Чарльз молился сам, и не получал отклика. Он просил не за себя — за остальных. Просил, чтобы раненые выжили, невредимые — не были тронуты. Просил, чтобы Эрик остался рядом. Эрик протянул Чарльзу горячий чай. Чарльз вздрогнул и обхватил кружку двумя руками, хмуро смотря вслед уходящим на позиции рядовым, которые с тем же интересом заглядывали Саммерсу в рот. Чарльз понимал: новички не протянут тут и недели. *** Ночи становились всё холоднее и темнее. Туман рассеялся, и начались новые налёты авиации — казалось, немцы знают о каждом передвижении союзников. Солдаты продолжали копать рвы — больше никаких приказов не поступало. Эрик всматривался в темноту ночи, топчась на одном месте. Он замерзал, но не мог покинуть пост ни на минуту. Ещё несколько часов — и можно будет вернуться под брезент и одеяло, уговаривал он сам себя. — Эй? Эрик резко обернулся и вскинул винтовку. Они полностью истратили боезапас, каждый патрон стоил дороже всего золота мира, но у часового в распоряжении всегда был полный магазин. — Эрик, это я. Он облегчённо выдохнул, опустил оружие и протянул руку. Чарльз забрался внутрь глубокого окопа, укрытого ветками и обильно припорошенного снегом, и выглянул наружу. — Я принёс тебе чай и одеяло, — прошептал он, вытаскивая фляжку, о которую можно было обжечь пальцы. Эрик схватил её и прижал к себе на мгновение, не сразу поняв, что Чарльз заботливо накинул на его плечи плед. — Спасибо, — Эрик улыбнулся, дрожащими пальцами отвинчивая крышку. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как кипяток ошпарил язык и глотку, тут же согревая всё тело изнутри. Чарльз взял бинокль, чтобы осмотреть местность. Близилось Рождество, но никаких вестей не было. Союзники не дошли до Берлина, как планировали — немецкие войска с былым упорством оказывали сопротивление, иногда даже оттесняли соперника со своих территорий. До седьмой роты доходили слухи о готовящемся нападении, и замёрзшие и изголодавшиеся солдаты с каждым днём теряли веру в то, что смогут его сдержать. — Затишье перед бурей, — пробормотал Чарльз и, отложив бинокль, сел прямо на землю, тоже укрытую еловыми ветками. Он растирал ладонями предплечья и всё ещё изредка покашливал. Друзья вернулись на позиции, стоило только спасть жару. Чарльз сказал, что не может валяться в тепле, пока другие мёрзнут, и Эрик разделял его взгляды. Он протянул другу фляжку. Никто не знал, когда эта буря настанет. ***

«23 декабря 1944 года, воскресение

Мы продолжаем держать оборону. Лес — прекрасное укрытие. Танки никогда не пройдут через нас. Капитан сказал, что союзники со дня на день сомкнут круг, и тогда немцам будет некуда идти. Они сдадутся. Мне больно — пожалуй, это подходящее слово — видеть, как погибают наши товарищи. Мы истощены, но я знаю, что ребята костьми лягут, чтобы остановить врага. Припасы кончились. Все хотят домой. Я скучаю по маме. По отцу. Вчера мне снился наш дом, родной дом, и я подумал, как здорово было бы туда вернуться после окончания войны. Но они не согласятся. Даже сейчас остро чувствуется эта глупая неприязнь. Мы ни в чём не виноваты, как не виноваты и те, кто жил в страхе или слепой вере. В тени чужого величия и красивых слов. Они обманщики, каждый правитель — лгун, так зачем обвинять обычных людей, которые просто хотели лучшей жизни. Верили в неё, ждали. Мы тоже ждали. Мы ждём до сих пор. Он спит на моих коленях. Я не сплю. Я смотрю на небо и вижу, как вдалеке занимается зарево рассвета. Надеюсь, в этом году у родителей было на столе что-нибудь вкусное».