Где цветут эдельвейсы

— Первой и третьей армии удалось обойти противника с юга. Тридцатый корпус зашёл отсюда. Хоррокс пообещал, что завтра нас полностью деблокируют, сэр! — Отличный подарок на Рождество, — Уилсон усмехнулся, передавая кружку с чаем дальше. — Иди, скажи ребятам, чтобы не расслаблялись. Соберите разведотряд, иначе они околеют. Сержант отдал честь и выбрался из штаба, отодвинув густые ветки. Ричард вздохнул и повернул голову к лейтенанту, сидевшему рядом с миниатюрной печкой — сегодня было особенно холодно и ветрено. Уилсон поёжился и поднялся. Он вышел следом за сержантом и медленно двинулся вдоль линии обороны. Он был с этими ребятами с самого начала их пути и помнил каждого, даже тех, кто покинул их роту ещё в 1939 году. Ричард помнил, как они умирали. Каждое письмо, отправленное родственникам, матерям, оплакивающим своих сыновей, было преисполнено неподдельной печалью. Он любил этих ребят, они — истинные друзья, команда, единое целое, и Уилсон знал — они продержатся до конца. — Сэр? Ричард обернулся и сделал приглашающий жест. Он продолжал идти, неторопливо шагая по затоптанному грязному снегу. Эрик поравнялся с командиром и нахмурился, не сразу заговорив. — Что будет дальше, капитан? — Это философский вопрос, Леншерр. Пока мы просто ждём подмогу. Затем мы тронемся навстречу союзнику и врагу. Мне доложили, что войска, вошедшие на территорию Германии, не смогли продвинуться вглубь и вынуждены были отойти. Немцы упрямые. Но мы тоже. Эрик покосился на Уилсона. — Я верю в тебя, сержант, и в других наших ребят. Вы всё видите и понимаете, в отличие от большинства. Мы с вами прошли такой долгий путь... Когда нас забросили в Тронхейм, я грешным делом подумал, что это конец, а ведь война тогда только началась. Но сейчас действительно всё подходит к концу, Леншерр, так что не забивай голову всей этой пропагандой, которую скармливают новичкам. А теперь иди, сегодня нам должны привезти консервы. Нужно же как-то отметить Рождество. Ричард похлопал Эрика по плечу и едва заметно улыбнулся, ещё некоторое время глядя ему вслед. Вскоре начался снегопад. Лес угнетал своим безмолвием. *** — Это что, салют? — Твою мать, это правда салют?! Они смеялись и обнимались, поздравляя друг друга с Рождеством. Кто-то кидал вверх каски, кто-то громко напевал праздничные песни, позабыв о безопасности. Бегающий между солдатами лейтенант отчаянно призывал к тишине, но утопал в поздравлениях и растерянно улыбался в ответ, в итоге позабыв о своей задаче. Эрик тихо рассмеялся и передал Чарльзу сигарету. Они сидели в снегу и смотрели на небо, светлое от бомбардировок, принятых грешным делом за фейерверк. Всего в нескольких десятках километров от них шли ожесточённые бои, слышались взрывы и громкие выстрелы. В лесу пахло палёным. — Ты ведь не празднуешь Рождество, Эрик. И все эти годы, получается, обманывал меня? — Ты не спрашивал, вот я и не рассказывал, — Эрик затянулся, запрокинув голову. Звуки боёв стихли, как и стихли вопли сослуживцев, утихомиренных, наконец, старшими по званию. — Рождество объединяет. Когда я был маленьким, то всегда загадывал желание. Совсем как на день рождения. Я просил, чтобы в следующем году мы вновь собрались все вместе. И мы собирались. Эрик повернул голову. Чарльз придвинулся ближе и мягко поцеловал его в губы, слизнув с них улыбку, за которую был готов отдать всё на свете. Они натянули брезент и сползли ниже, не в силах оторваться друг от друга. Пальцы путались в отросших волосах, отодвигали воротники курток и шарфы, но не пытались раздеть. Никто из них не позволял себе большего. Они ждали, когда всё закончится — оба хотели остаться в Йорке и отдаться друг другу душой, сердцем и телом. Позднее они опять всматривались в темноту. Лес погрузился в непроглядный мрак и тишину, никто не знал, чем закончилось сражение. Чарльз водрузил на голову каску и поморщился от её тяжести. — Капитан сказал, что эдельвейс — знак настоящего солдата, — Эрик выудил слегка помятый цветок из кармана и покрутил его в пальцах. — По одной из легенд, в горах живут женщины неземной красоты, которые оберегают цветы, поливают их и рассеивают вдоль склонов. Всякого, кто посягнёт на урожай, они скидывают в пропасть. Кроме тех, чьё сердце наполнено чистой и безмерной любовью. Лишь человек с искренними намерениями может завладеть эдельвейсом. Другая легенда гласит, что эдельвейсы укрыли горы в знак скорби и печали, когда двое возлюбленных, которые не могли быть вместе в этой жизни, взялись за руки и сбросились со скалы. Я слышал, что этот цветок — талисман любви. Постоянной, крепкой и преодолевающей все препятствия. Эрик протянул свой трофей Чарльзу. — Пусть он побудет у тебя. Мне пора идти на вахту. Встретимся через четыре часа, Чарльз. Поспи пока. Он выбрался из окопа, и тьма поглотила долговязую фигуру, звук шагов затерялся среди высоких сосен. Чарльз обернулся и шепнул в пустоту: — Я люблю тебя. Люблю. Он закрыл глаза, ещё долго поглаживая крохотные лепестки эдельвейса, который после спрятал во внутренний карман куртки. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. [2] Чарльз помнил эти строки из Нового Завета наизусть. Он выдохнул и поднялся, чтобы узнать, как дела у остальных. Поутру рапортовали, что нападение вермахта захлебнулось в шести километрах от реки Маас. *** План немцев провалился — их последний блицкриг обернулся катастрофической неудачей. Союзники зажимали врага со всех сторон. Седьмая рота получила приказ зачистить Арденнские леса и пройти вглубь, это стало для них великим спасением — движение согревало. Но каждый понимал, что именно кроется за этим приказом: подготовка к новым атакам. Сначала лес, затем — город, после — Германия. Оставалось совсем чуть-чуть. — Мы остановимся здесь. Займитесь укрытиями. Разведка доложила, что немцы готовят авиацию. Ещё не хватало, чтобы кого-то завалило деревьями. И не высовываться! Сопротивления не было, за исключением одного пулемётного патруля, все остальные уже давно погибли и окоченели, лёжа под слоями снега. Солдаты вновь взялись за лопаты, лениво переговариваясь и так же лениво копая. — Чарльз? Они снова сидели в едва вырытой яме и всматривались в белые просветы между деревьев. Ни обстановка, ни досуг не изменились, хотя рота продвинулась на несколько километров вдоль леса. Какая разница, куда идти, если кругом нет ничего, кроме снега, холода и смерти. Чарльз обхватил себя за плечи и пытался согреться растираниями. Пару дней назад им всё-таки доставили тёплые вещи, теперь Эрик ходил в длинном пальто тёмного защитного цвета, в такое же кутался и санитар. Но Эрик знал, что тот всё равно мёрзнет. Он придвинулся теснее и тронул плотно сжатые пальцы. — Я решил, что покажу тебе дом. Когда мы дойдём до Берлина. — Твой дом? — Наше семейное гнездо, где я провёл своё детство. Где жила моя семья, наши родственники. Я… не знаю, что с ними случилось. Мы не поддерживали ни с кем связь после переезда — это слишком опасно. Но я слышал ужасные вещи. Ужасные, Чарльз. Чарльз выдохнул — густой пар вырвался из его рта и медленно растворился в морозном воздухе. А затем повернул голову и улыбнулся, но ничего не ответил. К вечеру начался обстрел. Убитых не было, нескольких задело осколками, кого-то завалило деревьями. Командир ругался, предупредив, что атака может повториться, однако разрешения на смену дислокации не поступало — они должны остаться здесь и ринуться в город со дня на день. Помогая Чарльзу с раненым, Эрик с ужасом наблюдал за агонией, в которой бился сослуживец. Он видел немало смертей, но каждую новую воспринимал как пытку. Особенно когда они кричали, а кричали они истошно, всегда. — Помоги мне, помоги! Я не хочу умирать! Пожалуйста! Пожалуйста… — Держи его, чёрт, держи его крепче! Подними голову. Твою мать, Диксон, это царапина, маленькая царапина. Держи его ногу! Вот так, тише, успокойся. Да ты ещё нас двадцать раз обыграешь в футбол. Дай мне только вытащить ещё несколько осколков. Ещё один… и этот тоже… Эй, не закрывай глаза! Я спел бы тебе песню, да ни одной не знаю. Эрик восхищался тем, как вёл себя Чарльз. Словно два совершенно разных человека: один — стойкий и бесстрашный врач, с абсолютной самоотверженностью бросающийся спасать своих товарищей, а второй — мягкий и ранимый мальчишка, раскаивающийся в том, что не смог помочь в безнадёжном случае, и винивший прежде всего себя самого. После каждой перевязки они опять возвращались в окоп и курили, втягивая вместе с дымом призрачное ощущение безопасности. Если снаряд попадёт в траншею, то уже ничего не сможет их спасти. — Хорошо, что мы приняли душ в городе, — Чарльз пересел лицом к Эрику, хотя так было намного холоднее, и взял его за руку. — Непобедимый сержант Леншерр поранился об осколок? Где это вообще видано. Как ты умудрился? — Проехался по земле без перчаток. Доктор, я буду жить? Или мне начать кричать, как бедняга Диксон? — Эрик улыбнулся украдкой, но тут же нахмурился, отводя взгляд в сторону. — Не бойся, доктор Ксавье знает, что делать, — Чарльз достал порошок стрептоцида, вскрыл его зубами и посыпал на ранку, к счастью, неглубокую, но досадную — держать винтовку будет неприятно. — И я никому не расскажу про это недоразумение. Эрик фыркнул, и, почувствовав жжение, чуть дёрнул рукой от неожиданности. Но Чарльз уже выудил бинты и осторожно заматывал ладонь, крепко держа её. — Неподалёку от Йорка есть прекрасные озёра. Мы ездили купаться туда с родителями и Рейвен в детстве. Там очень красиво. Помнится, с утра мы с отцом ходили рыбачить, и к обеду мама готовила уху. Пальчики оближешь! — Ну вот, теперь у меня желудок сводит от голода. Они рассмеялись. Чарльз завязал узел бантиком и осторожно погладил травмированную ладонь. Он быстро приблизился и поцеловал Эрика в уголок губ. — Помнишь, как мы плавали во Франции? Эрик прикрыл глаза, окунаясь в тёплые воды воспоминаний. Это было тогда же, когда Чарльз украл — не одолжил, как думал Эрик изначально, — мотоцикл. Он просто стащил ключи и уехал в соседнюю деревню, однако после всё же вернул пропажу и даже не получил выговора за свою проделку. Они нарезали немало кругов и почти полностью израсходовали бензин, но рискнули и поехали к реке, где купались абсолютно нагие. Эрик поначалу сопротивлялся. Нужно было или снимать всю одежду, или плавать в ней, так как натягивать форму на мокрое бельё — сомнительное удовольствие, всё равно намокнет. Поэтому Эрик разделся и первым вошёл в спокойную реку, прощупывая ступнями илистое дно. Чарльз же сразу нырнул с головой, а затем повис на шее Эрика, утягивая глубже, подобно русалке-соблазнительнице. Чарльз смеялся и плескался, всего раз поцеловав Эрика в губы. Они плавали наперегонки, Эрик подбрасывал Чарльза и катал на спине, когда тот, захлёбываясь смехом, отказался переплывать реку самостоятельно. Возможно, они оба сожалели, что не перешли тогда грань, словно навсегда возникшую между ними. Но эти детские забавы и дурачество по-настоящему их сближали, давая в полной мере ощутить то, что каждый из них упустил: Эрик — ввиду вынужденного побега, Чарльз — из-за серьёзности, которую ему прививали с ранних лет. — Ты обещал угостить меня круассанами в Париже, — сказал Эрик, открывая глаза и возвращаясь из жаркой Франции в холодную Бельгию. Чарльз содрогнулся и кивнул. После войны они обязательно вернутся туда. *** Следующий артобстрел застал их врасплох за завтраком. Побросав котелки и кружки, седьмая рота бросилась врассыпную, запрыгивая в ближайшие траншеи. Эрик бежал. Он кричал, срывая горло: «В укрытие!». За его спиной взрывались снаряды, попадающие, в основном, в деревья. Те разлетались в щепки, падали и заваливали окопы, не позволяя выбраться из-под густых веток. В голове Эрика билась одна мысль. Ему нужно предупредить Чарльза, который остался один. Он должен прикрыть его. Ноги скользили на снегу, приходилось уворачиваться и вилять. Но Эрик не сбавлял скорости. Он увидел знакомую бело-красную повязку санитара за секунду до того, как рядом разорвался снаряд. Всё стихло. — Оставаться на месте! Они хотят выманить нас! Всем оставаться в укрытии! Эрик рухнул на колени, проехавшись на них, и подхватил Чарльза под руки. Всё это напоминало эвакуацию в Дюнкерке, всё повторялось и было циклично. — Вставай, давай же. Ты в порядке, ты в полном порядке. Давай, Чарльз. Слышишь? — Я должен… — Да-да, мы должны добраться до укрытия. Всего чуть-чуть. Тут даже метра нет. Расслабься, доверься мне! Ты в порядке! — Леншерр! Быстрее! Всё слилось в какофонию. Эрик не различал звуков — в ушах стоял гул. И крик, один-единственный безмолвный крик о помощи. Чарльз с трудом подтянулся — Эрик обхватил его поудобнее. Им никто не пытался помочь. — Эрик… — Замолчи, не трать силы. Лучше помоги мне тебя дотащить. Когда мы вернёмся домой, я тебе припомню это. Эрик нервно рассмеялся, стараясь не смотреть на кровавый шлейф, остающийся на грязном снегу. Он прекрасно понимал, что Чарльз больше никогда не сможет бегать с ним наперегонки. Когда рядом рванул ещё один снаряд, Эрик крепко обнял Чарльза и прижал к себе, пряча его голову на своей груди, — они не успеют дойти до укрытия. Чарльз улыбнулся и погладил Эрика по затылку — каска слетела где-то по дороге. — Господи, помоги. Через мгновение они скрылись за огненным дождём. ***

«21 сентября 1944 года, пятница

Я люблю его. Люблю».