We'll Cast Some Light

// Июнь 2017. Посон. — Забвение — лучшее лекарство. Чонин поднимает голову. Эти губы. Они снова в движении. — Ты в порядке? — глаза широко раскрыты, и приглушенное беспокойство таится прямо на поверхности. Чонин не знает ответа на этот вопрос. Он хочет, чтобы люди прекратили спрашивать его. Сейчас чайный домик пуст, но совсем скоро мимо начнут прохаживать туристы. Чонин щипнул пальцами шов на джинсах, немного захватив кожу, и поморщился. Кёнсу прячет ноги под стол, будто боясь соприкоснуться коленями. Его взгляд сосредоточен. — Почему ты здесь? — нерешительно спрашивает он. Его лицо выглядит вполне здоровым. Забвение — лучшее лекарство. Чонин глубоко вдыхает и выдыхает в летний солнечный свет, льющийся через окна. Память — любопытная штука, осознает он. Действительно, ведь Кёнсу забыл не всё. Он просто вспоминал одни и те же вещи по-разному. — Не дай мне завянуть, — говорит Чонин. На небе проплывают облака. Солнечный свет исчезает. — Помнишь? Кёнсу моргает и смотрит в окно. Из окна беседки, в которой они сидят, видны чайные плантации. Чонин ждет ответа, но не получает его. И когда Кёнсу смотрит на него, тот не улыбается, но и не хмурится. Он откидывает волосы со лба. Чонин достает свою камеру и делает снимок, и Кёнсу смотрит на него. Чонину нравится думать, что, в конце концов, их история начинается именно здесь. - // 2015. Сеул. До Кёнсу начинает умирать в день, который, кажется, вообще не должен существовать. На улице зима, дождь со снегом, и еще ни разу не было такого шторма, как сейчас. Ветер свистит сквозь пелену снега, создавая на улице полный беспорядок. Кёнсу сидит на полу, скрестив ноги, с одинокой зажженной свечой на журнальном столике. На его коленях лежит тонкий пыльный блокнот с разлинованными страницами. Они хрупкие, и их углы загибаются, но сильный ветер лишил Кёнсу электричества, поэтому у него не оставалось выбора. Воют сирены. Этот звук проникает сквозь стены его квартиры, оседая во тьме. Кёнсу прищуривается. Пламя свечи яростно качается туда-сюда примерно секунду, прежде чем снова выровняться. Слишком мало света, чтобы работать, но ему нужно сдать черновик уже через три недели, и Чунмен может не простить ему, если тот еще раз придет с пустыми руками. Кёнсу подносит свечу ближе. Он смотрит в окно, ища глазами Луну. Но облака сегодня слишком тяжелые для того, чтобы пропустить сквозь себя хоть немного её света. А потом где-то среди теней его темной квартиры чьи-то руки словно душат его изнутри и стискивают его легкие. Его сердце сжимается в груди, горло сухое, словно наждачная бумага. Он впивается ногтями в шею, оставляя на коже борозды. Напряжение нарастает, словно гора песка в песочных часах. Когда Кёнсу кашляет в руку, его ладонь окрашивается красным и розовым — окровавленные лепестки азалии из его рта, словно изящные балерины, приземляются на пустые страницы его блокнота. - Чунмён барабанит пальцами по столу из дорогого дерева. Этот ритм вызывает у Кёнсу головную боль. Он сжимает губы и прикасается двумя пальцами к виску, стараясь не выглядеть раздраженным. — Мне нравится, — улыбается Чунмён, сверкая белыми зубами. Кёнсу моргает. — Это кажется более… болезненным, пожалуй. Чем твоя последняя книга, — Чунмён продолжает улыбаться, вероятно, для того, чтобы смягчить критику. Кёнсу всегда находил его слишком хорошим. — О, Чунмён-хён. Какое доброе у тебя сердце, — дразнит Кёнсу, однако при этом на его лице нет никаких эмоций. Чунмён усмехается. Он пытается найти юмор Кёнсу забавным. Трудно сказать, когда Кёнсу шутит, но вместо того, чтобы забить на это, Чунмён получает некое удовольствие, пытаясь различить малейшие изменения на его бесстрастном лице. Солнечный свет льётся сквозь окна. Кёнсу ловит в волосах Чунмёна оттенок красного. — Погода лучше, чем в предыдущие пару недель, — бормочет Кёнсу и поглаживает пальцем кадык. Чунмён наблюдает за ним. Кёнсу кладет руку на колено, а Чунмён закатывает рукава своей мягкой синей рубашки. Мышцы на его предплечьях перекатываются, когда он берет с полки пачку документов. Кёнсу отводит взгляд. — Ну, скажу, что я очень привязался к твоим персонажам, — говорит Чунмён, щелкая ручкой по дереву стола. Затем он мягко улыбается. — Пожалуйста, не убивай никого. — Я ничего не обещаю, — хмыкает Кёнсу. Чунмён открывает рот, чтобы заговорить, но внезапно Кёнсу начинает сильно кашлять. Он прикрывает рот рукой, пытаясь отдышаться. Прежде чем Чунмён смог бы увидеть, Кёнсу ловит ладонью мягкие лепестки. — В последнее время ты много кашляешь, — Чунмён хмурит свои ухоженные брови. — По телефону тоже. Тебе стоит хорошенько отдохнуть, если ты болен. Болен. Это слово не дает ему покоя, как снежная буря в ту ночь. Кёнсу сжимает лепестки, окрашенные розовым от его крови. Он чувствует, как она просачивается сквозь кожу. Кёнсу сжимает лепестки сильнее. В их цвете есть что-то садистское, манящее, а их красота — разрушительная. Болезненная и всепоглощающая. — Нет, я в порядке, — говорит он. Чунмен улыбается ему, и Кёнсу кажется, что действительно всё хорошо. - // 2012. Нью-Йорк. Картина представляет собой акриловое месиво из красных, желтых и синих вихрей. Черные линии, толстые и тонкие, разрезают яркие цвета, вычерчивая острые геометрические фигуры. В описании сбоку идет хвастливое сравнение с кубизмом Пабло Пикассо. Ниже гласит надпись: ХУДОЖНИК — ПАК ЧАНЕЛЬ, 5,800$ и Кёнсу фыркает прямо в свой бокал с шампанским. Пять тысяч долларов за квадратный гигантский холст, на который Чанёль разбрызгал краску в одну из ночей, когда они пили в квартире Кёнсу. Толпа сгущается, поэтому Кёнсу движется вдоль галереи и пытается симулировать интерес к остальным экспонатам выставки, хоть и знает историю, сокрытую за каждым рисунком Чанёля. На картине в центре внимания изображена молодая девушка в красном кружеве, и большая юбка скрывает почти весь её стан. На самом деле, это девушка Чанёля, но Кёнсу не думает, что кто-нибудь знает это. Её тонкую талию обнимает корсет, в волосах блестит тиара, а сама девушка многозначительно хмурится. Кёнсу много раз наблюдал за процессом сотворения этой картины, заглядывая через плечо Чанёля. По своей стоимости она близка к десяти тысячам долларов, хотя это лишь интерпретация портрета «Евгении Мартинес Валехо» в исполнении Хуана Карреньо. Оригинальность в наше время уже невозможно найти. У напитков Кёнсу меняет свой опустевший бокал шампанского на новый. Как только он делает глоток, кто-то хлопает его рукой по спине. — Не прошло и часа, как ты уже заскучал, — хмыкает Чанёль. Он берет со стола кубик сыра и закидывает себе в рот. — Какое разочарование, Кёнсу. Всё это слишком сложно для тебя, — Чанель понижает голос и подмигивает. Они оба знают, что Кёнсу любит притворяться, что знает об искусстве меньше, чем на самом деле. — Я здесь просто так, — с издевкой отвечает Кёнсу, поднимая свой бокал. — И ты должен это знать. — Это не первая выставка Чанёля, и Кёнсу на всех правах друга посещал их все с того момента, как они познакомились. Чанёль ерошит волосы Кёнсу, тут же отходя, потому что Кёнсу едва не ударяет его в живот. — Если бы я не нравился тебе, ты бы не тратил на меня своё время, ты же знаешь. Это действительно так, но Кёнсу никогда не говорил ему об этом, потому что ему нравится смотреть, как Чанёль сомневается. Чанёль единственный, с кем Кёнсу общается со времен Нью-Йоркского университета. Это странная дружба. Они могут месяцами не контачить друг с другом, но если Чанёль отправит ему по почте приглашение на выставку, то Кёнсу сядет на самолет из Сеула до Нью-Йорка, даже не сообщив о том, что планирует приехать. Кёнсу пожимает плечами. — В любом случае, я должен был навестить отца… — Как он? — Чанёль просит бокал шампанского для себя, осторожно сжимая его пальцами. Плещущаяся жидкость напоминает Кёнсу о красках на чанелевской картине, стоимостью пять тысяч долларов. — Я не знаю. Я думаю, как обычно. Занят, — так было всегда, но Кёнсу уже давно вышел из переходного возраста, поэтому перестал обижаться на отца. В конце концов, Кёнсу считает, что развод его родителей был к лучшему. Его мать — лучший родитель, а Сеул хочется называть домом больше, чем Нью-Йорк. — Он начал спрашивать меня о браке. Это было странно. Чанёль смеется, давясь своим напитком. Он издает хрюк, который совершенно неуместен его сегодняшнему строгому образу. — Он собирается свести тебя с какой-нибудь богатенькой, молодой светской дамочкой? — говорит он так, будто бы сам не встречается с таковой. — Я немного завидую. Разве твой папа не вертится в кругах подобных людей? Ты можешь встречаться с какой-нибудь знаменитостью, — говорит Чанель. Он пихает Кёнсу бедром и кладет руку ему на талию, улыбаясь. Смокинг, в который он одет, при движении плотно прилегает к телу; Кёнсу моргает и поднимает глаза, чтобы встретиться с удивленным взглядом напротив. — Я знаком со знаменитостями, — деликатно говорит Кёнсу, что Чанёлю трудно понять, шутит он или нет. То, как вяло улыбается Чанёль в ответ, говорит о том, что он не верит Кёнсу. — Но в любом случае, мой папа не пытается свести меня с кем-то, — продолжает Кёнсу, глотая своё шампанское, не распробовав его сладость. — По-крайней мере, не сейчас. Чанёль кладет руку на плечо Кёнсу, и его макушка оказывается прямо под подбородком Чанёля. — Как насчет того, чтобы я тебя с кем-нибудь свёл? — он берет из рук Кёнсу бокал и уводит парня прочь из зала, где расположена выставка Чанёля. — Эй, что ты делаешь? — Кёнсу пытается вырваться из его хватки. В его горле странное послевкусие, и оно не из-за шампанского. — Чанёль, я, правда, не хочу, чтобы меня с кем-нибудь сводили. Чанёль издевается и крепко сжимает руку вокруг шеи Кёнсу. Он ведет их сквозь толпу. — Чувак, я шучу, — говорит он, — нечего так трястись. — Тогда куда ты ведешь меня? — А, увидишь, — отвечает Чанёль и сжимает губы. — Познакомлю тебя с гостем этого вечера. — Я думал, это была просто выставка, а не соревнование. Чанёль запрокидывает голову назад и смеется так громко, что привлекает к себе чужое внимание. — Это всегда соревнование, Кёнсу. Кроме того, Ким Чонин — высокий, смуглый, красивый, и он восходящая звезда. СМИ его с руками расхватывают. Кёнсу прокручивает в голове его имя. — Еще один кореец? Я думал, ты единственный. — Да, был до тех пор, пока не появился этот молодой щенок, — объясняет Чанёль. — Я имею в виду то, что он на самом деле молодой. Моложе нас. Это о чем-то говорит, учитывая, что Чанёль был своего рода художником-гением. Не по словам Кёнсу, а по словам всех учителей Чанёля, которые были поражены его картинками. До сих пор он оставался самым молодым художником на этих выставках. — Ты слышал что-нибудь о «Маленьком мире»? — спрашивает Чанёль. Каждый раз, когда кто-нибудь подходит к ним, Чанёль добродушно машет рукой. Кёнсу может сказать, что тот любит внимание. А вот сам Кёнсу не очень. Поэтому он пишет под псевдонимами. — Слышал. Это в некотором роде фотобук? — говорит Кёнсу. Он ни разу не видел его, но СМИ были одержимы этим. — Почему он так популярен? Чанёль поджимает губы. — Фотографии… словно необработанный материал. Естественные. Не знаю. Я не фотограф, — в конце зала они поворачивают, — но тебе не нужно быть фотографом, чтобы сказать, какие они странные. В хорошем смысле, — добавляет он. В зале, который они проходят, выставлены скульптуры. Потолок отделан свисающими на проводах разной длины крошечными лампочками, которые создают вокруг произведений искусства длинные тени. — Понятно, — говорит Кёнсу, и Чанёль ведет его в следующий зал. Здесь не так тихо, как было там. Огни белые, так же как и пол, и стены. А потом Кёнсу видит равномерно выстроенные, как домино, фотографии. — Это… — Да. Круто, не правда ли? — отвечает Чанёль, и в его голосе слышатся нотки благоговения и зависти. Он не шутил об огромном интересе СМИ. Репортеры столпились в одно большое стадо. — Сюда, — и он тащит Кёнсу прочь от них. Кёнсу изучает фотографии. Они притягательные, но тревожащие. Теперь он понимает, что подразумевал Чанёль, сказав, что они «странные». В большинстве своем, как узнает Кёнсу, на них изображен Китай, но из-за рамок и освещения, которое держит зрителя на расстоянии, трудно понять, смотрите ли вы на что-то новое, или старое, или на сочетание этого. — «Маленький мир: кусочки Пекина», — читает Чанёль, указывая на фото. — Это название выставки. Чанёль ведет его к передней части зала, где в большую кучу сгрудились репортеры. Когда толпа рассасывается, Чанёль идет вперед, и Кёнсу следует за ним. В центре толпы журналистов находится молодой человек с черными, как смоль, волосами. Он одет в смокинг, но без галстука-бабочки, словно это естественно, приходить на свою выставку скромно одетым. — Перетянул на себя всё внимание, как всегда, Кай, — беззаботно говорит Чанёль. Он протягивает руку, и мужчины смеются. Кёнсу задается вопросом, сколько раз они могли видеться. Мужчина с любопытством переводит на него взгляд, и Кёнсу старается не думать о разнице в росте. Мужчина примерно ростом с Чанёля, и Кёнсу достает ему лишь до подбородка. — Ты не говорил, что придешь не один, Чанёль. Что с твоей девушкой? Чанёль сердито смотрит на него, но затем улыбается. У Кёнсу потеет шея. — О, Нана всё еще здесь. Это мой друг, Кёнсу, — Чанёль кладет руку на плечо Кёнсу, и тот ощущает себя еще меньше. — Кёнсу, это Кай. «Маленький мир» — это его творение. — Кёнсу? — Кай с любопытством склоняет голову. — Кореец? — Да, — отвечает Кёнсу. — Кёнсу родился здесь, мы учились в Нью-Йоркском университете, — добавляет Чанёль. — Но он больше сеулец, чем ньюйоркец. — Ты живешь в Сеуле? — спрашивает Кай, скрестив руки на груди. Верхняя пуговица на его рубашке расстегнута. Кёнсу поднимает взгляд. От того, что он невысокого роста, ему приходится задирать голову, чтобы посмотреть человеку в глаза. — Да, — Кёнсу кивает, — я провожу лето в уезде Посон. — Я тоже из Сеула. Родился и вырос там, если быть точным. Кёнсу понимает это, потому что Кая выдает его английский: долгие гласные и неразборчивые согласные. Телефон Чанёля громко звонит, и парень ругается, ища его в кармане. — Черт возьми. Это мой рекламный агент. Я пропустил несколько интервью, — он вздыхает и ерошит волосы, — я вернусь! Кай засовывает руки в карманы. — Зови меня Чонином, — говорит он Кёнсу, — «Кай» только для американцев и для Чанёля. Кёнсу пожимает плечами. — Конечно, — отвечает он. Чонин начинает идти и поворачивается, чтобы посмотреть на Кёнсу через плечо. Тогда Кёнсу следует за ним. — Сколько тебе лет? — спрашивает Чонин по-корейски. Кёнсу задается вопросом, переключился ли он на другой язык осознанно или нет. — Двадцать четыре. Чонин смотрит на него и усмехается. — Ты серьезно? Кёнсу инстинктивно хмурится, чтобы сделать черты лица грубее. Он знает, что у него детское лицо. — Я ровесник Чанёля. — Ох, хорошо, — говорит Чонин — я буду звать тебя хёном, — когда Кёнсу встречается с ним взглядом, его глаза чёрные, а в улыбке есть что-то зловещее. При каждом шаге их обувь скрипит, и Кёнсу может сказать, что ботинки Чонина сделаны из дорогой кожи. — Твои фотографии очень… интересные, — говорит Кёнсу, когда они останавливаются перед одной из них. — Это хорошо или плохо? На фотографии перед ними изображен маленький мальчик, возможно не старше четырех лет. Босой он сидит рядом с открытым люком, а лампы магазинов позади него подсвечивают фон. — Я не знаю. Думаю, что хорошо. — Тебе нравится искусство? — спрашивает Чонин. Они всё еще прохаживаются по залу. — Я едва разбираюсь в этом, — врет Кёнсу. Раньше он мог часами сидеть и читать об истории искусства. Но это было еще в колледже. И это была одна навязчивая идея. — Так ты здесь из-за Чанёля? Они останавливаются у очередной фотографии. На этот раз на ней изображена женщина в традиционном платье. Она стоит посреди улицы, и ее образ элегантно выделяется на фоне убогих зданий. Этакая современная принцесса в трущобах. Её фото сделано под углом, и Кёнсу наклоняет голову, чтобы рассмотреть его. — Я здесь из-за шампанского, — отвечает он. Чонин наблюдает за ним, и Кёнсу делает вид, что не замечает этого. — Какая у тебя была специальность в Нью-Йоркском университете? — Английский язык. Чонин приподнимает брови. Кёнсу не понимает, что это значит. — Писатель? — Да, — отвечает Кёнсу. — Почему именно Нью-Йоркский? — Чонин скрещивает руки, барабаня пальцами по своим бицепсам. У него очень длинные пальцы и большие ладони. По сравнению с его, руки Кёнсу гораздо меньше. Он обдумывает вопрос. — Мне хотелось учиться заграницей, — наконец отвечает он. — Писатель, да? — приподнятые уголки губ Чонина селят в Кёнсу странное чувство. — Теперь всё ясно. Кёнсу хмурит брови. — Что ты имеешь в виду? — Ну, — вздыхает Чонин, поджав губы. В нём мало что корейского, думает Кёнсу. Линии на его лице слишком мягкие, а кожа гладкая и смуглая, слишком темная по корейским стандартам. Когда он улыбается, то в его взгляде можно прочитать озорство. Оно неуловимое, как сахарная глазурь на торте, почти невидимое, но вы знаете, что оно есть. — Те, кто не могут создавать искусство, пишут. Кёнсу напрягается и смотрит в глаза Чонина. Они поблескивают, и Кёнсу может сказать, что тот ждёт его реакции. Кёнсу считает, что Чонин мог бы насладиться его бешенством. — Что ты сказал? — он старается произнести это как более мягко. — Я имею в виду, что писательство является формой искусства для бездарных художников, — говорит Чонин. В его черных глазах невозможно что-либо прочитать. Его улыбка может означать, что он дразнится, но тон его голоса будто констатирует факт. Кёнсу сжимает губы в тонкую линию. — Наглости Вам не занимать, молодой человек. Чонин улыбается. — Мне уже говорили, — отвечает он и делает паузу, а затем хмурится, когда Кёнсу молчит. — Ты не собираешься защищаться? — Защищаться? — Кёнсу хмыкает и обгоняет Чонина. — Я не трачу своё время на детей. Хотя я думаю, что это плохо, иметь такое большое эго в твоем возрасте. Кёнсу изучает очередной снимок. На нём изображена компания детей на крыше. Ветер развевает их волосы и одежду, что сушится на бельевой веревке позади них. Оно раскрашивает фон яркими красками. — Тебе нужно скорее избавиться от него, пока оно окончательно не раздулось и не лопнуло. В голосе Чонина звучат смешинки, когда он спрашивает. — Что ты написал? У Кёнсу имеются парочка стихов и рассказов, опубликованных под различными псевдонимами в нескольких литературных журналах, хотя ему мало повезло с издателем, который бы смог дать ему пинка для более масштабной работы. — Сейчас я работаю над романом, — отвечает он. — О чем он? Кёнсу вздыхает и сдувает чёлку. — Разве это важно? — он поворачивается к Чонину, склонив голову. — Всё равно я бездарный. Чонин смеется. Этот звук насыщеннее и ярче, чем ожидал Кёнсу. — Я не говорил, что ты писатель без таланта. — Писатель не художник? — противится Кёнсу. — У тебя есть чему поучиться. — Ну, тогда расскажи мне о своей книге, — гудит Чонин. — Она о классическом композиторе, — отвечает Кёнсу. — Пианист, — Чонин моргает, а потом медленно улыбается. Длинные пальцы вновь постукивают по бицепсам. — Классическое фортепиано, да? Никогда бы не подумал, что ты романтик, — он смотрит на Кёнсу своими яркими глазами. Чёрными и непроницаемыми. Кёнсу проводит языком по губам. — Каждый писатель — романтик. Они должны таковыми быть. — Как насчет трагичности? — Таковыми особенно. Чонин снова усмехается и засовывает руку в карман пиджака. Затем он вытаскивает небольшую карточку. Кёнсу берет её и читает. Билет. — Загляни, если еще будешь в городе, — говорит Чонин и разворачивается, чтобы уйти, как только к ним подходит публицист. — Что это? — спрашивает Кёнсу. — Считай, что это подарок, — отвечает Чонин, — тебе от меня. Кёнсу опускает глаза на билет. — Что за подарок? Чонин подмигивает ему, перед тем как уйти. — Муза. - Когда Кёнсу исполнилось семь лет, его мать брала его с собой на рынок и там научила договариваться о скидке. Это не потому, что они были бедны. Его мать пыталась научить его этому, прежде чем бы он разбогател и испортился. «Не трать денег больше, чем это необходимо. И если что-то перепадает бесплатно, не упускай шанс». Он скрещивает ноги. Зал хороший. Он думает, что отец, возможно, брал его с собой, чтобы посмотреть на игру, но он был маленьким, чтобы помнить это. Билет, который вручил ему Чонин, должно быть очень дорогой. Место достаточно близко к сцене, но и в меру далеко, чтобы прекрасно слышать акустику. Он думает, что он один из самых молодых в зале, исключая небольшую группу слева от него, возможно, студентов музыкального отделения. У всех них есть ланъярд Нью-Йоркского университета. Огни сцены вовремя потухают. Оркестр выходит шеренгой и становится на своё место с легкостью, которая всегда восхищала Кёнсу. Последний человек, который поднимается на сцену, это пианист, который занимает место в середине зала за большим черным роялем. Кёнсу моргает и приоткрывает рот. Вот сукин сын. Дирижер поднимает руки. Оркестр берется за инструменты. Кёнсу смотрит, как Чонин закрывает глаза, покачиваясь в такт мелодии. Его пальцы словно живут собственной жизнью, а Чонин всего лишь следует за музыкой. Как только струнные заканчивают свою партию, раздается мелодия духовых. И пальцы Чонина на клавишах рояля продолжают ритмично танцевать под звуки флейт и гобоя, олицетворяя беседу, мелодию и гармонию. Когда всё заканчивается, Чонин встает и кланяется, а затем поднимает голову и ловит взглядом ухмылку Кёнсу. Его смуглая кожа сияет в свете софитов. Кёнсу не уверен, есть ли здесь гардеробная, или ему стоит сходить и выяснить. Уже на улице он вдыхает и выдыхает, развевая свою чёлку. В его голове всё еще раздается звук рояля. Он звенит в ушах, пронзает всё тело и сдавливает грудь, сжимая в тиски. — Даже не принес мне цветы? — от Чонина пахнет дорогим одеколоном, но больше сигаретами. Кёнсу морщит нос и опускает взгляд. Чонин уже переодел свой костюм. Сейчас он одет в джинсы и выпущенную из них рубашку. У него длинные ноги, как у Чанёля. В колледже Чанёль подрабатывал моделью, но Кёнсу не видит Чонина в роли модели, лишь как тот раздает приказы, как нужно позировать. — Ты играешь, — просто говорит Кёнсу. — Отрицательный побочный эффект того, что я сын своей матери, — объясняет Чонин. Он вытаскивает из заднего кармана сигареты. — У меня её пальцы. Она начала обучать меня с раннего детства. — Твоя мама пианистка? Чонин щелкает зажигалкой и прикуривает. — Джульярдская школа и всё такое. Сейчас она просто преподает, — отвечает он. — А твоя? — Ну, тоже учитель. Профессор. В Сеуле. Чонин кивает. Это странно, что его пальцы выглядят прекрасно, пусть и не лежащие на клавишах рояля, а держащие зажженную сигарету. — Ну, так что. Как протекают творческие соки? — Прости? — хмыкает Кёнсу. — Я о твоём романе. Про пианиста. — Ах, — выдает Кёнсу, — предполагаю, ты должен стать моей музой? — Конечно. Не за что, кстати. Как правило, люди платят за это хорошие деньги, — усмехается Чонин, выдыхая дым. Кёнсу делает шаг вперед, смотря, как дым рассеивается между их лицами. Чонин заинтересованно наблюдает за ним, и Кёнсу берет из его рук сигарету, бросает на землю и растаптывает каблуком ботинка. — Купи мне кофе, муза, — он начинает идти и, даже не оборачиваясь, знает, что Чонин следует за ним. — Мне еще и угощать тебя? Ты хоть знаешь, что такое одолжение? — голос Чонина веселый, а не раздраженный. Кёнсу пожимает плечами. — Тебе только что заплатили, не так ли? — отвечает он. — А я не трачу денег больше, чем нужно. Отрицательный побочный эффект того, что я сын своей матери, — Чонин смеется так же ярко, как Кёнсу слышал на выставке. Этот смех делает его еще моложе. — Конечно, хён, — говорит Чонин, и Кёнсу начинает думать о своем романе.