We'll Cast Some Light

// 2015. Сеул. Кёнсу просыпается от слишком громкого голоса Чунмёна на другом конце трубки, сообщающего, что у него Большие Новости, но обычно Чунмёна впечатляют даже самые незначительные вещи, поэтому Кёнсу не спешит отправиться в его офис. Прежде чем уйти, он идёт в ванную и склоняется над раковиной, держась за её края. Если он не сделает этого сейчас, потом будет только хуже. Он смачивает губы, приоткрыв рот. Затем проталкивает палец в рот и кладет как можно дальше на язык. Кёнсу давится, задыхается, в глазах стоят слёзы, когда из его пищевода сыплются лепестки. Их розовая кожа украшает раковину до тех пор, пока Кёнсу осторожно не собирает их и не смывает в унитаз. - — Этой новости лучше быть размером с чёртов Тихий океан, — говорит Кёнсу, держа в руке стаканчик с кофе. Мужчина садится на диван Чунмёна и скрещивает ноги. — Это воскресное утро. Чунмён оборачивается и облокачивается на край стола, нерешительно улыбаясь Кёнсу. — Мне звонили из «Lionsgate», — говорит он, — они хотят экранизировать твой роман. Кёнсу снимает крышку со стаканчика кофе и задумчиво дует на него. — Эм, а какой роман? Те десять процентов, что написаны? — Да, — отвечает Чунмён, покусывая нижнюю губу. — Они хотят сделать это, когда ты закончишь. — Нет, спасибо. — Кёнсу, — плечи Чунмёна опускаются, и Кёнсу начинает чувствовать себя хуже. — Правда, я бы не хотел, — приглушенно говорит Кёнсу, потягивая напиток. Он чувствует в горле лепестки и пытается проглотить их вместе с кофе. — Может, еще подумаешь об этом? — хмурится Чунмён. — Они были очень разочарованы, когда ты не предоставил им свой дебютный роман. Тот, что про пианиста. Горло Кёнсу больно сжимается. Он облизывает губы. — Прошли годы. — Прошло два года, и потом ты так же не дал им свой «Лабиринт», хотя они очень любезно просили. «Лабиринт» был вторым романом Кёнсу, написанным тогда на корейском языке, а еще он не имел никакой связи с реальным лабиринтом. Кёнсу писал его в порочные утренние часы и после одной хорошей пьянки, когда Чанёль прилетел в Сеул. — Послушай, просто… подумай об этом, — говорит Чунмён, сжимая пальцами края стола. Кёнсу вздыхает. — Я подумаю об этом, — нет, он не будет этого делать. Чунмён выглядит довольно непринужденно, даже если он знает, что Кёнсу лжет. — Кстати, если зайдешь в книжный магазин, то увидишь, что «Лабиринт» отлично продается, — говорит Чунмён. Он улыбается, и его взгляд смягчается, и Кёнсу боится, что уже не сможет отказать ему. Он встает с дивана, оставляя стаканчик еще теплого и недопитого кофе на столе Чунмёна. — Я пришлю тебе подписанную копию, — дразнится он, а затем уходит. - Книжный магазин по воскресеньям забит людьми. Кёнсу заходит внутрь и тут же видит «Лабиринт» на столике с бестселлерами. В любой другой день он бы прошел мимо, но сегодня он хватает книгу и открывает первую главу. Толстые страницы пахнут бумагой и чернилами. По пути к кассе он берет ручку и подписывает на внутренней стороне обложки: Чунмён-хёну, самому лучшему редактору, а затем со вздохом закрывает книгу. Кёнсу кладёт ручку обратно, но что-то на соседнем столе привлекает его внимание. Он читает: "ФОТОГРАФИЯ" и слегка касается черной обложки с напечатанными на ней большими белыми буквами. Маленький мир: Кусочки Парижа. — Я подпишу, если и ты подпишешь свой. Слова щекочут его шею. Он не оборачивается, лишь постукивает пальцами по обложке. И считает в голове свои вздохи. — Неа, — говорит Кёнсу, глотая лепестки азалий, которые пытаются подняться по стенкам его горла. — Я не буду платить 35 тысяч вон за книгу с картинками. Чонин смеется. Ярко, ясно. Он подходит к Кёнсу, и их пальцы соприкасаются, когда Чонин берет копию «Маленького мира», что держит Кёнсу. — Я тоже рад видеть тебя, хён. - // 2012. Когда Кёнсу возвращается, город уже холодный. Пока он идёт к дому, зима кусает его за щёки там, где нет шарфа. Он живет дальше от центра города, в отличие от своей матери. Но Кёнсу всё же нравится, что всё необходимое находится в нескольких минутах ходьбы. Он проходит мимо лифта и пересекает три лестничных пролёта. Это старая привычка его мамы, делать так, чтобы согреться в холодную погоду. Он набирает код двери, и прежде чем загорится зелёный, он несколько раз случайно набирает неправильно. Кёнсу входит и стаптывает снег с ботинок на коврик при входе. Солнечный луч проглядывает сквозь жалюзи, освещая пылинки в воздухе. Позже Кёнсу должен позвонить Бэкхёну и отругать его за беспорядок, хоть это и нормально для Бэкхёна. Сначала он звонит своей матери, машинально отвечая на её вопросы. — Папа хорошо, — говорит он, — кажется, у него появилась девушка. — Это радует, — отвечает мама, и Кёнсу нравится, что именно это она и имеет в виду. — Мам, тебе тоже нужно сходить на свидание, — говорит он ей. Он направляется на кухню, чтобы налить воду в кувшин. Конечно же, Бэкхён не поливал его растения. Она смеется. У них с Кёнсу одинаковый смех — тихий и редкий. — Я должна то же самое сказать и тебе, — отвечает она. — Ты скрываешь кого-то от меня? — дразнит мама, и Кёнсу позволяет ей делать это. — Нет, мам, — бормочет он. Она прощается. Кёнсу идет на кухню и бросает свиную грудку в кастрюлю на обед. Он бубнит под нос небольшую молитву, потому что плита и вытяжка очень старые, и если он не помолится, то завоет пожарная сигнализация. Помыв и нарезав овощи, он берёт чайник, чтобы вскипятить чай. Он ждёт, пока сварится рис, и открывает шторы. Окна запотели, но Кёнсу не достаточно замерз, чтобы включить отопление. Вместо этого он вытаскивает из шкафа еще один свитер и натягивает через голову. Как только мясо начинает шипеть на сковороде, раздается звонок в дверь. Это может быть только Бэкхён. Кёнсу с лопаточкой в руках идёт, чтобы открыть, но когда дверь открывается, за ней стоит Ким Чонин. Кёнсу облизывает губы. — Стоит ли мне спрашивать? — говорит он, и Чонин усмехается и входит. Его щёки красные от холода, что заметно даже на его смуглой коже. — Чанёль, — отвечает Чонин. — Он был рад услужить мне. Сказал, что было бы здорово, иметь друга, который иногда появлялся бы в твоей морозильной камере. — Друг это ты? — сердито бормочет Кёнсу, уходя на кухню. Он хотел вздремнуть после обеда, но, кажется, этому не дано случиться. Чонин садится за обеденный стол. — Что он еще сказал? — Кёнсу берет щипцы вместо лопаточки, потому что готовить свинину с помощью лопатки слишком по североамерикански, и, кажется, Чонин смог бы подразнить его за это. С помощью щипцов Кёнсу выкладывает мясо на тарелку. — Я думаю, он имел в виду квартиру, — отвечает Чонин и поджимает губы. – Но, кажется, я понимаю, что он подразумевал под морозильной камерой. Тут всегда так холодно? — Холодно, как в моей душе, — невозмутимо изрёк Кёнсу. Он кладёт рис в тарелку и молча передает Чонину, а затем наливает ему чашку чая. Чонин игриво улыбается и берет палочки для еды. — Как продвижения с романом? — спрашивает он, запихивая еду в рот. Как неряшливо он ест, думает Кёнсу. Больше чавкает, чем прожевывает. Кёнсу кладёт кусочек свинины на рис. — Он почти готов. Чонин постукивает по краю чашки кончиком длинного указательного пальца. Глаза юноши с интересом загораются. — В самом деле? Покажи мне черновик. Кёнсу фыркает и качает головой. — Знаешь, иногда я не показываю черновики даже моему редактору, — говорит он. Чонин гудит и подносит к губам чашку. Горячий пар поднимается вверх и затуманивает его лицо. — Ну, я твоя муза. А не редактор. Он потягивает чай, запивая пищу, и запрокидывает голову назад. Кожа на шее выглядит так же мягко, как на лице. Кёнсу устало потирает глаза и засовывает палочки в рот, жуя и пытаясь сосредоточиться на вкусе еды. — Эй, чай очень хорош, — отмечает Чонин и нагибается над столом, чтобы взять чайник, который Кёнсу поставил на специальную подставку, чтобы тот не прожег стол. Чонин снимает чайник с подставки, и Кёнсу вздыхает. Он наблюдает за тем, как Чонин неаккуратно наливает себе еще одну чашку. Он держит чайник неправильно, но, кажется, Чонина не волнует это, да и Кёнсу тоже. Он заметил это лишь по привычке. — Где ты его купил? — спрашивает Чонин и прихлебывает чай. — Это от бабушки с дедушкой, — отвечает Кёнсу, мешая рис в тарелке палочками. — Ах, — восклицает Чонин, кивая, — Посон, верно? Кёнсу поднимает бровь. Он никогда не воспринимал Чонина, как человека с хорошей памятью. — Да, я вырос в окружении фестивалей зеленого чая. И кучи туристов, — он узнал о тонкостях чая еще в довольно юном возрасте. Его мать рассказывала ему, что он был ребенком я-знаю-всё и выпендривался своими знаниями перед туристами так, что это раздражало гидов. Он накладывает мясо в тарелку и ставит её на стол. Еще может прийти Бэкхен, поэтому, вероятно, следовало приготовить больше. — Ох, я был там один раз, — отвечает Чонин, рассеяно тыкая палочкой в кусок свинины. — С моей сестрой. И родителями. Это было весело, — он кладёт палочки и допивает чай, — правда это было очень давно. Кёнсу на мгновение задерживает на нём взгляд, а затем собирает пустые тарелки и аккуратно складывает их в раковину. Он ополаскивает их тёплой водой, затем вытирает руки полотенцем и выходит из кухни в спальню. Там он берет со стола свой ноутбук. Когда он возвращается, Чонина уже нет на кухне. Кёнсу находит его в дверном проёме пустой комнаты рядом с прачечной. — Комната для гостей? — спрашивает Чонин, когда Кёнсу подходит к нему. Он отругал бы его за брожение по квартире, но оно не стоит того. — Да, — отвечает Кёнсу, пожимая плечами. — На самом деле, это больше кладовка. Чонин смотрит на Кёнсу в течение нескольких секунд, будто ожидая, когда Кёнсу остановит его. Но Кёнсу молчит, и Чонин открывает дверь. Единственное, что есть в комнате, это коробки со старой одеждой и забытый домашний декор, выставленный вдоль стены. Рядом с окном стоит старая картина Чанёля, накрытая куском ткани, которую Кёнсу так и не удосужился повесить. Кроме пыли, больше ничего в этой комнате нет. — Это и правда кладовка, — разочарованно хмурится Чонин. Кёнсу закатывает глаза и идет в гостиную. — Я же так и сказал, — он ставит свой ноутбук на столик и открывает его. Чонин следует за ним и удобнее усаживается на диван, скрестив по-турецки босые ноги и криво усмехаясь. Кёнсу думает, что он выглядит странно в его квартире. — Знаешь, я ожидал увидеть какие-нибудь спрятанные женские трусики или что-то вроде того, — говорит Чонин. — Какой-нибудь сочный компромат на тебя. Ворд долго загружается, и Кёнсу нетерпеливо грызёт свою нижнюю губу, скользя пальцами по клавиатуре. — У меня нет тайной девушки, — бормочет он. — Даже бывшей девушки? — спрашивает Чонин и вытягивает свои длинные ноги на журнальный столик, скрючивая пальцы. — Мне не стыдно признаться, что я так и не выбросил всё то, что оставляли мои бывшие, если ты понимаешь, о чем я. Кёнсу копирует и вставляет лишь первую главу в новый документ и закрывает черновик. — Сделаю вид, что я этого не слышал, — говорит он и протягивает ноутбук Чонину. — Отлично. Иначе моя нынешняя девушка придет в ярость, — отвечает Чонин, посмеиваясь. — Её зовут Сучжон. Она колючка. Прямо как ты. Он стучит пальцем по краю клавиатуры и смотрит на экран, но Кёнсу не думает, что он читает. — Она была в Нью-Йорке? — спрашивает Кёнсу. — На выставке нет. Она живет здесь, — он скользит пальцем по трекпаду, а затем его губы изгибаются в дразнящей улыбке. — Вы должны познакомиться. Думаю, у вас много общего. Кёнсу смотрит на губы Чонина и на мгновение замирает. Затем он моргает и встает с дивана. — Да, может быть, — говорит он. Пока Чонин читает, Кёнсу идёт на кухню и домывает посуду. На кухне сейчас тихо, и Кёнсу понимает, насколько громко в его квартире, когда тут Чонин. Даже когда он поворачивает кран, чтобы ополоснуть посуду, звук воды не может заполнить эту тишину. Кёнсу снова начинает готовить, но на этот раз тушеный тофу, на случай, если придет Бэкхён. Затем он слышит в гостиной Чонина. Кёнсу оставляет чайник кипеть и возвращается в гостиную с чаем. — Ух, — говорит Чонин. Он осторожно ставит ноутбук обратно на журнальный столик. Теперь он сидит, подобрав ноги под себя, а выражение его лица отличное от того, какое привык видеть Кёнсу. Он садится на другую сторону дивана, оставляя пространство, куда между ними смог бы сесть еще один человек. — Приму это как комплимент. Чонин обнимает чашку обеими руками, смотря на жидкость и видя там своё отражение. — Это было… действительно круто, — говорит он, хмуря брови, словно в замешательстве. — Спасибо, — Кёнсу закатывает глаза и глотает чай. — Ну, на самом деле, это больше комплимент самому себе, — продолжает Чонин. — Твой главный герой — в точности я, — он барабанит пальцами по коленям. Будь это осознанно или нет, Кёнсу не знает, но это было похоже на то, когда Чонин играл на концерте Чайковского. Пальцы Чонина на рояле, в самом деле, долго не покидали его мысли. Но он не говорит этого. Он ничего не говорит, когда Чонин смеется, и в уголках его глаз появляются морщинки. — Видишь? Ты даже не отрицаешь этого, — говорит Чонин, ужасно довольный собой. Он снова берет ноутбук и прокручивает вниз, прослеживая пальцем, и Кёнсу съеживается, потому что он ненавидит отпечатки пальцев на экране. — … загадочно окутан завесой тайны. Оркестр начинает, и мужчина уносит их в путешествие лишь изяществом своих пальцев, — читает вслух Чонин. Он снова закрывает главу, и его глаза мерцают таким же недобрым огоньком, который уже знаком Кёнсу. — Я нравлюсь тебе, хён, — распевает Чонин. Это, безусловно, сказано в шутку, но Кёнсу не может понять, почему Чонин занимает всё его пространство. Теперь их тела гораздо ближе друг к другу. Кёнсу сглатывает, в горле пересохло. — Это магия слов, Чонин, — тихо говорит он. — Именно она заставила тебя поверить в это, — его язык тяжелеет под взглядом Чонина. — И да, — добавляет Кёнсу с толикой презрения, — я забыл, что писательство для тебя это не искусство. Пальцы Чонина перестают настукивать свою тихую и ритмичную музыку. Он торжественно смотрит на Кёнсу, ожидая взрывной реакции. Почему их разговоры всегда заканчиваются подобным образом? Словно каждая фраза это вызов, игра, и Кёнсу отчаянно желает выиграть. — Искусство это нечто визуальное, — через мгновение произносит Чонин. — Искусство это в своем роде чувство, — отвечает Кёнсу, склоняясь ближе, как и Чонин. И Кёнсу совсем не пугает то, что их дыхание уже касается кожи, и Кёнсу может пересчитать каждую ресницу Чонина, что обрамляют его большие черные глаза, которые, казалось, поглощают каждую мысль Кёнсу. Чонин проводит языком по губам. Кёнсу повторяет за ним. — И я заставлю тебя почувствовать это. Каким-то образом рука Чонина оказывается на бедре Кёнсу, теплая и твердая; а его пальцы наигрывают Чайковского через ткань брюк Кёнсу. На стенках горла Кёнсу странный привкус, и это не чай. — Можешь ли ты почувствовать это? — говорит Чонин, совсем легонько улыбаясь. Словно он знает, думает Кёнсу, и отчаянно борется с подступающим чувством паники. Он должен знать. — Что я произведение искусства, хён? — шепчет Чонин. И его губы касаются идеальных губ Кёнсу. Если Кёнсу в мыслях вернется к этому моменту, он не вспомнит, кто первый подался вперед, или почему это произошло, и как долго это продолжалось. Но когда они оторвались друг от друга, ему показалось, что в чёрных глазах Чонина было какое-то мерцание. И если бы Кёнсу смог снова сделать это, он бы спросил Чонина, что означает это мерцание, или ему лишь привиделось. Он бы спросил Чонина, чувствовал ли он что-нибудь, когда они целовались. Что угодно. Любое чувство. Вода в чайнике закипает, и пронзительный свист разрезает напряжение. Все эти вопросы исчезают в какой-то туманной дали, ускользая из их рук и теряясь навсегда, пока не стало слишком поздно. - // той же ночью Наконец в середине ночи раздается стук в дверь. Кёнсу закрывает свой ноутбук, срывает с коленей одеяло и встает с дивана. Он удостоверяется в том, что включил термостат, прежде чем открыть дверь. — На плите тушеный тофу с морепродуктами. Еще не остыло, — говорит Кёнсу, возвращаясь на диван в гостиной, и продолжает писать, завернувшись в одеяло. — Я снова поздно. Прости, — долгая пауза, — я должен был… Я не мог рисковать… — Кёнсу выглядывает из-за своего ноутбука. В темноте трудно разглядеть выражение лица Бэкхёна, но тон его голоса извиняющийся, если не грустный. Он использует этот тон слишком часто в разговоре с Кёнсу, и ему не нравится это. — Не стоит, — Кёнсу пожимает плечами. Единственный свет в его квартире — от экрана ноутбука и от тусклой одинокой лампы на кухне. Он никогда не жалует извинения. Он их не понимает. Хватило бы простого «привет». Чего-то нормального. Бэкхён идёт на кухню и накладывает себе жаркое. Затем берет чайник и кипятит воду, чтобы сделать себе чай. Затем он берет еду и перемещается в гостиную к Кёнсу, садится на полу и скрещивает ноги. — Как Нью-Йорк? — спрашивает он. — Как обычно, — отвечает Кёнсу. — Поздоровался с отцом. Сходил на выставку, — он потирает глаза костяшками пальцев, прогоняя сон, и подавляет зевок. — Тебе нужно поспать, — говорит Бэкхён, кладя ложку в тарелку. Затем он берет чашку с теплым чаем и прикусывает губу. — Знаешь, если ты против, я могу не приходить. Кёнсу кажется, что он слышит другое немое извинение, и глубоко вдыхает через нос. — Всё в порядке, Бэкхён. Я не против, ладно? — он качает головой. Они уже так долго дружат. И Кёнсу устраивает их дружба. Бэкхён забирается на диван и садится рядом, кладя теплую руку на макушку Кёнсу. В голове Кёнсу мимолетно, как тысячи вспышек, проносится образ улыбки Чонина. Можешь ли ты почувствовать это? Приглушенный свет с кухни тянется к ним, освещая одну сторону лица Бэкхёна. Даже в темноте Кёнсу видит напряженную линию его губ, и у него возникает ужасное желание наклониться вперед и сцеловать это напряжение. На самом деле он мог сделать это еще давно, когда они оба были достаточно глупыми, чтобы думать, что это нормально. Но через мгновение Бэкхён отстраняется и принимается пить свой чай. Так лучше, думает Кёнсу, возвращаясь к своей работе, а Бэкхён начинает бубнить себе под нос какую-то песню. В конце концов, Кёнсу всегда был тем, у кого был более спокойный, более мирный путь — путь с наименьшим риском, обломками и душевной болью.