We'll Cast Some Light

// Сентябрь 2016. Лето проходит легко и приятно. Первое, что делает Кёнсу в начале сезона, — передает свои права на «Лабиринт» Lionsgate, и к концу августа роман уже отшлифован. Экранизация намечается на начало 2018-го. Чунмён берет на себя всю работу. Кёнсу соглашается дать парочку интервью, но не больше. Даты назначены. По настоянию Чунмёна в его квартире устраивается мини-вечеринка, и Кёнсу не возникает. Список гостей скромен. Кёнсу показывается, чтобы встретиться с некоторыми друзьями из издательства, а так же со своей матерью и Чанёлем, который прилетел из Нью-Йорка, чтобы провести с родителями Чусок. — Меня пригласила твоя мать, — говорит Чанёль и наливает Кёнсу бокал вина, — твой редактор живет в пентхаусе. Ого! Квартира Чунмёна открытая и просторная, но находится в той части города, которую Кёнсу обычно не удосуживается посетить. Чанёль протягивает Кёнсу бокал. — Никогда не думал, что ты согласишься на экранизацию, — продолжает Чанёль. Кёнсу пожимает плечами и чокается с Чанёлем. — Поздравляю. — Спасибо, наверное. — С чего такие изменения? Кёнсу фыркает. Белое вино сладкое и отдает фруктами. — Ты говоришь, как Чунмён, — вздыхает он. Чунмён долго и с сомнением смотрел на Кёнсу, когда тот сказал, что он может делать с романом что угодно. «Я просто так чувствую», — сказал он, — «мне всё равно». То же самое он говорит сейчас Чанёлю. Чанёль лишь смеется, лохматит свои волосы и ничего не отвечает, и Кёнсу это нравится. Они заливают в себя еще вина и беседуют о картинах Чанёля, пока не входит Чунмён. — Э-э. Кёнсу? — зовет он. Чунмён выглядит немного растерянным, и на его лбу залегли глубокие складки. — Что случилось, хён? — Там… э. В моей гостиной Бён Бэкхён. — Бён Бэкхён? — Чанёль ставит свой бокал на столешницу. — Та поп-звезда? Кёнсу хмурится. — Ох. Да. Должно быть, я рассказывал ему о моем проекте какое-то время назад, — говорит он. Чунмён выглядит сбитым с толку. — Прости, я не знал, что он придет. Может, моя мама сказала ему об этой вечеринке. Я могу выставить его, не стоит беспокоиться. — Нет! Нет, я имею в виду… — Чунмён оттягивает воротник и бросает на Кёнсу взгляд. — Почему ты должен хранить секреты, Кёнсу? Ты никогда не говорил мне, что вы оба были друзьями! — Секреты сохраняют интерес человека, — дразнит Кёнсу, ставя свой бокал в раковину и выходя из кухни в гостиную. Бэкхён сидит на диване рядом с матерью Кёнсу, скрестив ноги. Кажется, он рассказывает какую-то историю, размахивая руками и очаровывая всех в комнате. — Кёнсу! Поздравляю! Гости хлопают Кёнсу, когда он входит, но Бэкхён все равно в центре внимания, даже на вечеринке, которая устроена совсем не из-за него. Кёнсу не возражает, чтобы кто-то прикрыл его, ведь Бэкхён никогда не устает говорить. — Угадай что, Су? — говорит Бэкхён, когда подали ужин, и все направились к столу за тарелками, — я сказал агентству, что хочу главную роль в твоём фильме. — О, прекрасно. Фильм определенно провалится. Бэкхён игриво щипает Кёнсу за руку. — Я знаю, что в душе ты в восторге. Скажешь мне спасибо потом, когда все билеты будут распроданы. Раздается звонок в дверь. Чунмён отрывается от своей тарелки и вытирает руки салфеткой. — Разве мы ждём кого-то еще? — бормочет он и смотрит на Кёнсу, но тот равнодушно пожимает плечами. Чунмён исчезает в коридоре, чтобы открыть дверь. За этим следует тишина. И тут же слышится щелчок двери. Затем раздаётся звук шагов. — Кёнсу? — зовёт Чунмён, высовываясь в гостиную, — тут какой-то парень, говорит, что он твой друг. Брови Бэкхёна изгибаются в любопытстве. Он вопросительно смотрит на Кёнсу. Кёнсу смущенно качает головой, но, так или иначе, выходит. — Хён. Кёнсу моргает и всматривается в человека. — Ким Чонин? — произносит он. Чонин одет в джинсы и кожаную куртку. Его руки неловко засунуты в карманы. — Привет… хён, — отвечает он. — Давно не виделись. Хён. Кёнсу пробует это слово. Он точно не помнит, когда Чонин начал звать его так. Всегда было так? — Да. Что ты… хм… тут делаешь? Чонин сглатывает. Он выглядит не к месту. Кёнсу молчит. Чонин облизывает губы. — Чанёль сказал мне, что ты будешь здесь, — отвечает он. — Так что. Я пришел. — Ясно, — Кёнсу не хотел, чтобы это звучало пренебрежительно, и он сожалеет об этом, когда видит выражение лица Чонина. Кёнсу смотрит на открытые балконные двери позади него. — Хочешь поговорить снаружи? — Конечно. Балкон большой, и на нём стоят небольшой стеклянный столик и деревянные стулья. Никто из них не садится. Они опираются на перила. Небо сегодня голубое. Кёнсу наблюдает за плывущими облаками. — Поздравляю, — говорит Кёнсу. — Спасибо. До них слабо доносится смех людей в гостиной. Скорее всего, Бэкхён рассказывает очередной анекдот. — Я не думал, что ты сможешь отдать свой роман режиссеру фильма, — говорит Чонин. Он засовывает руку во внутренний карман пиджака и достает сигареты. — Ага, — отвечает Кёнсу. Он пробегает пальцами по металлическим перилам. — Ты не первый, кто говорит мне об этом. Чонин шмыгает носом и хлопает себя по карманам куртки, в поисках зажигалки, предполагает Кёнсу. Когда он находит её и щёлкает ею, ветер несколько раз гасит пламя. — Знаешь, я перечитывал твой первый роман. Несколько месяцев назад, — говорит Чонин. — Помнишь, хён? Ты написал его обо мне. Он прикрывает ладонью пламя зажигалки и убирает её в карман. Он опускает плечи и кладёт локти на перила, болтая руками. Кёнсу смотрит на свои пальцы. — Я… написал, — Кёнсу бормочет. История о пианисте. У Чонина всегда были красивые пальцы. Кёнcу смотрит, как он выдыхает дым, долго и лениво. — Где ты был последнее время? — спрашивает Чонин. Он нервно суетится, вертя сигарету, и Кёнсу может почувствовать запах дыма. Он острый и густой. Кёнсу касается горла, пытаясь вспомнить ощущение цветочных лепестков, растущих в его лёгких. Он пытается вспомнить. Он не может. — У меня была операция, — говорит Кёнсу. Он качается взад и вперед на пятках. На них обоих надеты лишь носки, и Кёнсу чувствует, как в ноги врезаются камешки. — На самом деле, об этом знает лишь Чунмён-хён. И моя мама. Он поджимает пальцы ног, и они впиваются в пол. — Ты не сделал из этого громкое дело, не так ли? — говорит он, слегка улыбаясь. — Трудно сказать людям, что тебя волнует и о чем-то подобном. — Ты был болен. Кёнсу поднимает голову. Чонин внимательно смотрит на него. — Это было сильно? — давит Чонин. — Как ты сейчас? — Я прекрасно себя чувствую, — отвечает Кёнсу. Он перемещает свой вес, опираясь на перила, и смотрит на город. Он выглядит по-другому, нежели выглядел в ночное время из кабинки фуникулера. — Знаешь, что это было? — говорит Кёнсу и переплетает свои пальцы. — Это был тот цветок, о котором говорили по всем новостям. Чонин роняет сигарету. Она выскальзывает из его пальцев и падает вниз с балкона. Кёнсу следит за ней, пока она полностью не исчезает. — Ханахаки, — глухо говорит Чонин. — Да, это, — Кёнсу поднимает бровь. — Цветы любви? — Чонин сжимает кулаки. — Цветы односторонней любви, — Кёнсу наклоняет голову. Во взгляде чёрных глаз Чонина промелькнул огонёк, но тут же исчез. Это как если Кёнсу смотрит в прошлое, которое не принадлежит ему. Канатная дорога. Ночь. Пиво. К нему приходят воспоминания, тусклые и приглушенные, словно фотоснимки, опущенные в воду. — Это был ты, в кого я был влюблен, не так ли? — говорит Кёнсу и прослеживает пальцем линию своей ключицы. Он вновь улыбается Чонину, но улыбка словно увядшая. — Это не может быть кто-то другой. Иначе я бы не написал о тебе книгу. Писатели всегда влюбляются в своих персонажей, думает Кёнсу. Они должны, чтобы иметь возможность писать по ним. Волосы Чонина лохматятся на ветру. Он стоит с широко раскрытыми глазами и не моргает. Слова в одно мгновение умирают на его губах, когда он пытается что-нибудь сказать. — О, не волнуйся. Я больше не люблю тебя, — добавляет Кёнсу. Он мягко смеется, вновь обращая взгляд на город. — И никогда уже не буду. Вот так работает операция. Когда цветок извлекают, то с этим пропадает влечение. Навсегда, я думаю. — Что, если бы я полюбил тебя в ответ? — внезапно говорит Чонин. Он приближается, и Кёнсу чувствует запах сигарет. — Тогда… — Кёнсу облокачивается на перила. Чонин давит на него. Простор неба царапает его затылок. — Я думаю, цветок бы просто никогда не вырос. Чонин открывает и закрывает рот, как будто ища ответ. — Гипотетически, если я любил тебя, — он хватает Кёнсу за запястье, и тот колеблется. — Почему цветок всё еще рос? Он звучит безумно. Может, печально, думает Кёнсу, но не останавливается на предположениях. Больше всего, Чонин выглядит смущенным. Кёнсу не знает, что сказать. Он хочет дать Чонину тот ответ, который он хочет услышать, но он не знает его. — Я… ну… я… не знаю, — отвечает Кёнсу. Он смотрит на свою руку, которая побелела от хватки Чонина. — Ты когда-нибудь говорил мне? Хватка не слабеет. — Что? Кёнсу высвобождает руку и трёт больную кожу. На ней красные отпечатки пальцев Чонина. Он пожимает плечами. — Ты когда-нибудь, гипотетически, говорил, что любишь меня? Выражение лица Чонина сменяется, как ветер. Кёнсу скорее чувствует это, чем видит. Воспоминания есть. Кёнсу чувствует их. Они плавают где-то на дальнем краю его сознания. Но он знает, что они есть. Иногда ему снятся сны о ночном Сеуле. Он летит над ним, полный адреналина. И всегда он просыпается с дрожью, а сон ускользает прочь. - // 2014. Париж. Чонин снова встречает его в 7-м округе Парижа на проспекте Ля-Мот-Пике у приятного ресторанчика со столиками на улице. Он первым замечает Чонина, садится за его столик с коротким «привет», и затем без умолку говорит о мелочах и том, как весело в Европе, а Чонин молчит, пока его сердце не перестает гудеть. В конце концов, гудение прекращается. Лухан улыбается. Вся гладкость Парижа — его спокойный и резонирующий шарм — отражается в глазах Лухана. Это своего рода глаза, которые мерцают постоянно и напоминают вам звёзды даже в дневное время суток. — На следующей неделе я собираюсь лететь в Корею, — объясняет Лухан. Он накопил достаточно, чтобы купить билет и попутешествовать. По ходу разговора Чонин изредка делает фотографии. — Помнишь моего друга Исина? Он улетел раньше меня, но я собираюсь присоединиться к нему и помочь управлять рестораном. — Это хорошо, — искренне говорит Чонин. — Хорошо? — Лухан звонко смеется, и окружающие люди обращают на него внимание. — Тебе больше нечего сказать мне? Чонин качает головой. — Это не так, — говорит он, снимая камеру с шеи и кладя на стол. — Просто… забудь. Лухан поджимает губы. — Хм, — он берет камеру Чонина, пока тот не успевает остановить его, и строит глазки, когда Чонин не делает попыток отобрать её. Лухан нажимает на кнопку. Камера издает щелчок. — Ты выглядишь так, словно оставил часть себя в Сеуле, Чонин, — говорит он, его голос звучит дразнящее, и Лухан поднимает взгляд, чтобы посмотреть на реакцию Чонина. — Тогда не оставил ли ты немного себя в Пекине? — отвечает Чонин. Лухан просматривает фотографии. — Да, но я ни от чего не бегу, — бормочет Лухан, и Чонин сглатывает, но не возражает. С Луханом не стоит спорить. Он говорит за вас, и если вы не согласились с ним в начале разговора, то в итоге вы соглашаетесь с ним под конец. Чонин скрещивает руки. Пенка на его кофе уже немного растаяла. — Кто это? — спрашивает Лухан, поворачивая экран. Чонин поднимает чашку с блюдца и потягивает кофе. — А… писатель, — коротко отвечает он. Лухан откидывается на спинку стула и вновь смотрит на фотографию. Чонин слизывает пенку с губ. — Ого. Ты сфотографировал несколько… — Ладно. Веселье закончилось, — вздыхает Чонин и отбирает камеру. Лицо Кёнсу на маленьком экране улыбается ему. Чонин закрывает его. Лухан некоторое время молчит, а затем усмехается. — Хорошо, — он встает со своего места и оставляет под салфеткой несколько евро. Его фигура закрывает солнце, когда он накидывает на плечи своё пальто. Солнце играет в его волосах. — Увидимся в Сеуле, надеюсь. — Да, надеюсь, — Чонин ожидает момент, в котором снова влюбится в Лухана. Если это уже не произошло, он не может сказать. Хотя ему кажется, что Лухан такой человек, в которого влюбляются все без исключения. Когда Лухан улыбается, он чуть крепче сжимает свою камеру. — Не заставляй людей ждать, Чонин. И он исчезает на углу улицы. Позже этой же ночью в своем гостиничном номере Чонин включает свою камеру. Светящийся экран жжет ему глаза до тех пор, пока Чонин не засыпает. - // Январь 2017. Сеул. Чонин просыпается в поту. На улице уже вечер, когда он добирается до ванной и сухо кашляет в раковину. Он трёт глаза ото сна и чувствует на языке тонкий привкус крови. Слабый вкус железа. Чонин нащупывает включатель и пускает воду в кране. Когда вода начинает течь, он почти упускает их из виду. Лепестки цветов кружат в водовороте стока. Два маленьких лепестка. Белых. Мягких. - Когда Кёнсу выходит из студии, на улице снежно. Они с Бэкхёном расходятся у входной двери. Бэкхён сжимает под пальто сценарий своего фильма, когда Кёнсу усмехается в его актерских способностях. — Заткнитесь, автор-ним, — парирует Бэкхён. — Увидимся на следующем чтении сценария, — его менеджер выходит через минуту и ведёт его в машину, а Кёнсу берёт такси. Он высаживается за несколько кварталов до своего дома и стряхивает снег с волос. Холод щиплет его кожу, и Кёнсу зарывается носом в шарф, подходя к подъездной двери своего дома. Затем он стаптывает снег с обуви на коврике и разворачивает шарф. Обычно он не мерзнет так сильно. — У тебя нос красный. Кёнсу поднимает голову. Чонин сидит у подножия лестницы, держа на коленях упакованный пакет. — Я стучал, но никто не открыл. Так что я решил просто подождать, — объясняет он, вставая и отряхивая штаны сзади. — Как долго ты ждал? — спрашивает Кёнсу, подходя к нему. — Я пришёл около десяти, — волосы Чонина заметно отросли. Они лезут ему в глаза, когда тот пожимает плечами. — Два часа? — Всё в порядке. Они стоят в тишине, уличный холод всё еще оттаивает на щеках Кёнсу. Разговор с Чонином это словно миллионы вопросов, на которые даже не знаешь ответов. — Всё… хорошо, Чонин? — Кёнсу не видел его с той вечеринки в квартире Чунмёна. Чонин слишком резко оставил его. — Ты выглядишь не очень… хорошо. — Хорошо? — повторяет Чонин, будто пытаясь распробовать слово. Затем он показывает пакет в руках. — Я устал. Я должен был подготовить это вовремя для тебя, поэтому не спал прошлую ночь, — он прочищает горло и протягивает пакет. Кёнсу делает шаг вперед, чтобы взять его. — С днём рождения, — говорит Чонин. Он поднимает руку, но потом что-то останавливает его, и через мгновение он опускает её. — Прости. У тебя… снежинки в волосах. Кёнсу проводит рукой по макушке, и снег тает на его ладони. Он смотрит на Чонина. — Не хочешь подняться? — Если ты не против, — натянуто говорит Чонин. Кёнсу пытается улыбнуться, чтобы разрядить странное напряжение в воздухе. Он не уверен, что это сработало, поэтому он идёт к лестнице, и они поднимаются наверх. Уже в квартире Чонин снимает обувь и ставит в сторону, словно он был тут уже бесчисленное количество раз, а затем Кёнсу вспоминает, что был. Они молча идут на кухню, и Чонин садится за стол, сложив ногу на ногу. Он наблюдает, как Кёнсу вертится вокруг шкафчиков. — Прости, — говорит Кёнсу, наливая воду в чайник, — я… эм… не могу вспомнить, ты любишь чай? Кёнсу стоит к нему спиной. Чонин долго молчит. — Да, люблю, — отвечает он, — на самом деле, мне нравится твой чай. Кёнсу ждёт, пока вода закипит, затем садится перед Чонином и разливает чай по чашкам. Чонин играет с загнутыми краями оберточной бумаги его подарка. Кёнсу делает вдох. — Должен ли я открыть его? — спрашивает он, притягивая пакет к себе. Чонин выдает что-то наподобие улыбки, и Кёнсу осторожно разворачивает подарок. Он отгибает бумагу, изо всех сил стараясь не порвать её. Это фотоальбом. Из дорогой кожи блестящего темно-коричневого цвета. Кёнсу проводит пальцами по гладкому материалу. — Фотографии? — бормочет он. — Какие? — Взгляни, — отвечает Чонин. Кёнсу ничего не ожидает. Чонин, как он знает, фотографирует города, улицы и крохотные уголки мира, собирая их в фотоальбом. Но когда Кёнсу открывает первую страницу, то видит своё собственное лицо. На первой фотографии Кёнсу лежит на кровати Чонина. Тени тяжело обрамляют его фигуру, а в ногах скомкалось одеяло. Мягкий белый свет телевизора отражается на его лице. На фото его глаза широко раскрыты, а брови приподняты в сосредоточенности. Под фото надпись: Хён ненавидит боевики. Он переворачивает следующую страницу, а затем еще одну. И везде его фотографии. Кёнсу в квартире Чонина. Кёнсу в собственной квартире. Кёнсу сидит напротив Чонина в кафе. Кёнсу сгорбился над ноутбуком. Кёнсу улыбается. Кёнсу серьезен. Большинство из них — откровенные. Там, где у Кёнсу приоткрыт рот, застигая его врасплох. — Когда ты… Вдруг он забыл, что Чонин фотографировал его? Или он просто никогда не замечал? Кёнсу останавливается на фотографии самого себя, сидящего за пианино Чонина. Он переворачивает страницу. На последней странице приклеена одна фотография без подписи. Кёнсу в кабинке фуникулёра. Его щеки, даже в темноте, горят красным. Он выглядит так, словно хочет что-то сказать, на его губах замерли слова, а когда он заговаривает, то во всех линиях его лица появляется жизнь. Это незнакомо ему, это почти отличается от того лица, что Кёнсу видит в зеркале каждое утро. Этот Кёнсу, окрашенный цветами Сеула, — другой Кёнсу. — Однажды мы разговаривали о том, что трудно сфотографировать дом. Я всегда находил это трудным. Но это самый лучший снимок, — Чонин указывает на альбом. Он не смотрит на Кёнсу, он смотрит на Кёнсу на фотографии. — Это твоё выражение. В твоих глазах отражается город. Ты делаешь его прекрасным. Кёнсу сжимает руки. — Почему ты показываешь это мне? — спрашивает он. Глаза Чонина тускнеют, словно стекло, но не со слезами, а с прозрачными останками воспоминаний Кёнсу. Детали уносятся прочь, расплываясь в чёрных зрачках Чонина. — Поначалу я ничего не собирался делать с ними, — говорит Чонин. — Это были всего лишь фотографии. Я ведь фотографирую всё и всех. Если Кёнсу постарается, он может вспомнить покачивание кабинки фуникулёра и флисовые подкладки в карманах его свитера, где он прятал свои руки. Заглянув сквозь стекло глаз Чонина, он словно смотрел в окно с тонкими занавесками. Сквозь них просачивается свет, но за ними ничего не видно. — Но потом вдруг их оказалось слишком много. У меня было сотни твоих фотографий, и я не мог удалить их. Я не мог перестать смотреть их, — продолжает Чонин. — Так что я сделал то, что делаю всегда. Фотоальбом. Кёнсу пытается понять смысл фотографии, словно в её тенях спрятана какая-то тайна. — Чонин. Я не знаю… — Я позволил тебе завянуть, не так ли? — голос Чонина мягкий и тонкий, словно после холодного чая. Он лезет в карман и разжимает кулак. Внутри него всего лишь один белый лепесток цветка, похожий на ромашку. Фотоальбом выпадает из рук Кёнсу. Воспоминания, тонкие и эфемерные, словно дым, вновь возвращаются к нему. Что, если он тоже выкашливал тогда ромашки? Являлся ли его цветок таким же печальным, как у Чонина? Чонин позволяет лепестку упасть на стол. Он падает нежно, словно снежинка. Однако лепесток не может растаять. — Не дай мне завянуть, хён. - // Июнь 2017. Посон. Кёнсу слышит щелчок затвора. Звук тихий, но различимый, покалывающий барабанную перепонку. Кёнсу переводит взгляд на Чонина, который опускает камеру на колени. Ранний день. Прямо сейчас Кёнсу не прочь прогуляться. Или что-нибудь написать. Или помочь туристам. Вместо этого в чайный домик входит Чонин. Он сказал тётушке Кёнсу, что он его друг, поэтому она незамедлительно позвала его. И вот сейчас это. — Почему ты всё еще делаешь это? — Делаю что? — Это. Фотографируешь меня, — Кёнсу откидывается на спинку кресла. — Тебе не нравится? — пальцы Чонина перебирают ремешок камеры. Кёнсу качает головой. — Не то чтобы не нравится, — несколько посетителей заходят в магазинчик, от чего на двери звенит колокольчик. Тёплый воздух обнимает Кёнсу за плечи. Он вздыхает. — Но ты всё еще болен. Ты не можешь продолжать это. Кёнсу никогда бы не подумал, что Чонин приедет за ним из города. Сейчас Кёнсу просто волнуется за него. Чонин становится бледнее и худее, играя в игру, которую не сможет выиграть. Пиши мне письма, однажды сказал ему Кёнсу. Пиши мне письма, которые не будешь отправлять. Как ты писал своей сестре и другому юноше. Прерви эту цепь. Но хён, ответил Чонин. Это ненастоящий мир. А в этом мире я хочу, чтобы ты существовал. — … Су-хён? — А? — он отвлекается от своих мыслей. Его голова не болит, но чувствуется какой-то недуг. — Твои воспоминания обо мне, — говорит Чонин, — они всё еще есть у тебя? Кёнсу внезапно вспоминает азалии. Те цветы, которыми он кашлял, когда был болен. Он не знает, почему он думает о них, или почему глаза Чонина заставляют его думать об этом. — Есть, — отвечает Кёнсу. Азалии, Азалии… Новое течение мыслей. Кёнсу пытается следовать за ним, но оно затухает почти так же быстро, как и появляется. — Но это… я не могу это объяснить, — он играется руками под столом, пересчитывая собственные пальцы. — Это похоже… на пустую оболочку. Она не повреждена, но чем глубже зайти… Я… Забвение — это лекарство. Это хуже, чем просто забыть, понимает Кёнсу. Остатки прошлого соблазнительно близки к его сознанию, создавая иллюзию того, что всё в его руках. Нужно лишь стать еще ближе, еще чуть-чуть ближе… — Прости. Ты упрям, поэтому не можешь сдаться. Но я говорю тебе, ты умрёшь, — спокойно говорит Кёнсу. Он продолжает рассматривать свои пальцы. — Просто согласись на операцию. Ради твоего же блага. И моего. — Ты помнишь, что сказал мне в моей квартире? Перед своей собственной операцией? — спрашивает Чонин. По спине Кёнсу бегут мурашки. — Конечно же, нет. — Ты сказал, что ничего бы не стал менять, даже если бы смог. — Я не помню этого, так что ты можешь соврать мне. — Ты думаешь, что я вру? — снова спрашивает Чонин. Кёнсу выдыхает через нос. — Нет, — мягко отвечает он. На полях люди столпились в ряд. Становится людно, потому что небо чистое, и погода замечательная. Ни жарко, ни холодно. — Ты не можешь исправить меня, Чонин, — снова говорит он. — Ты не можешь вернуть мне мои воспоминания. Изгибы холмов падают вверх и взлетают ввысь. Кажется, что они бесконечны. — Тогда я не буду пытаться, — отвечает Чонин. Он сжимает свою камеру, регулируя объектив. Кёнсу смотрит на камеру, прямо в её стеклянный глаз, и слышит щелчок затвора. Он может видеть своё собственное отражение. — Я просто подарю тебе новые, хён. Чонин улыбается. Улыбка слабая, ей не хватает радости, но она напоминает Кёнсу улыбку, которую ему подарил Чонин, когда они впервые познакомились на выставке. Эта улыбка ведет его тем же путём, как и азалии, и незнакомым и знакомым. Улыбка, полная обещаний. Это то, во что вы должны верить; это и есть начало. // конец.