We'll Cast Some Light

// Январь 2014. В день после дня рождения Кёнсу и за день до дня рождения Чонина они бродят по Хондэ, перекусывают, а потом Кёнсу покупает ящик пива, и они возвращаются в его квартиру. Кёнсу включает телевизор, Чонин берет пиво и открывает банку. Они оба слишком ленивы, чтобы дойти до дивана, поэтому садятся прямо на полу, прислоняясь спиной к журнальному столику. — Давай тост, — говорит Чонин. — За что? — Кёнсу берет банку. — Твой дебютный роман занял первое место в списке бестселлеров. Кёнсу хмыкает, но чокается банкой с Чонином и делает большой глоток. — Я помог? — Мм? — Как твоя муза, — говорит Чонин, — я вдохнул жизнь в твоего пианиста? Кёнсу лениво пожимает плечами и не отвечает. — Ты списал его с меня, не так ли, хён? — он смотрит на Кёнсу, обнимая руками колени и сжимая пальцами банку пива. — Как скажешь, — бормочет Кёнсу. Некоторое время они смотрят телевизор в тишине, опустошая все шесть банок, пока Чонин не кладет голову на колени Кёнсу, икая и бормоча чушь. — Сонный хён, — шепчет он. — Ты сонный? — Я пьяный, тупица. — Мм, я тоже, — Чонин садится и прислоняется к плечу Кёнсу. Его длинные пальцы ложатся на запястье Кёнсу, и он водит ими по его коже, напевая партию из Чайковского. — Ох, Кёнсу-хён, — шепчет Чонин, — что мне делать с тобой? Комната движется, и края сознания Кёнсу размываются в одно беспорядочное пятно. Отдаленные огни города, словно звёзды, не выстроенные в созвездия. Забрызганный краской холст. Ничто не имеет смысла. Всё, что он чувствует, — тепло пальцев Чонина на своем запястье и его гудение. — Что мне делать, хён? — шепчет Чонин. Кёнсу понятия не имеет, о чем он говорит. Ему кажется, что и сам Чонин тоже. Он поворачивает запястье и переплетает с Чонином пальцы. Затем он склоняет голову и смотрит на него из-под ресниц. Кёнсу рассматривает его глаза и напряженную складку на лбу. Губы Чонина разомкнуты и бессвязно двигаются. Алкоголь затуманивает разум, и Кёнсу наклоняется вперед и целомудренно целует Чонина в уголок губ. Затем он отстраняется, чтобы изучить его лицо. — Хён, — Чонин проводит пальцем по линии челюсти Кёнсу; его взгляд поддернут дымкой. — Хмм? — Я эгоист, не так ли, хён? — Перестань разговаривать, — выдыхает Кёнсу и придвигается к коленям Чонина. — Но хён. Я хочу… — Я тоже, — отвечает Кёнсу и обхватывает ладонями лицо Чонина. — Я тоже. Чонин стонет, когда их губы снова встречаются. Его руки проскальзывают под свитер Кёнсу, и тот отстраняется, чтобы снять его. Их языки вязнут в горьком вкусе пива, ласкаясь друг об друга. Чонин движется вниз, чтобы обхватить губами ключицу Кёнсу, и у того спирает дыхание. Этого недостаточно, и он хнычет Чонину в ухо, двигая бедрами. Кёнсу обнимает Чонина за шею. Чонин подхватывает его и вслепую движется по квартире в сторону спальни. Он мягко кладёт Кёнсу на кровать, подползая и усаживаясь на его колени. — Сними… — Кёнсу сглатывает. Чонин целует его в бьющуюся жилку. — Одежду… — Кёнсу тянет Чонина за свитер, и тот отстраняется, чтобы избавить от одежды их обоих. Их тела переплетены. Чонин медленно и осторожно разводит ноги Кёнсу, а тот впивается ногтями в кожу на его спине. — Чонин… — Кёнсу скулит, задыхается, умоляет. Чонин притягивает к себе Кёнсу и падает с ним на кровать. Он накрывает их одеялом, и их дыхание сбивается. И без того размытое сознание Кёнсу становится еще более туманным, когда Чонин мягко перебирает его волосы, оставляя на его макушке последний поцелуй. Этот поцелуй печальный. Мягкий и долгий. Он говорит о прощании и о конце, но сейчас он лишь убаюкивает Кёнсу. — Кёнсу-хён, — говорит Чонин. Его далекий голос отдается эхом в полудрёме Кёнсу, в унисон сердцебиению. — Хён, ты такой красивый, знаешь? Думаю, что нет. Неизвестно в какой момент, но сон уносит Кёнсу. Ему кажется, что он слышит, как Чонин напевает Чайковского, но может быть это лишь его ум, опьяненный и усталый. — Я эгоист. Думаю, я могу сломать тебя. Утром Кёнсу находит Чонина на кухне. Он разливает по кружкам кофе. Кёнсу садится за стол и принимается за блинчики. Чонин ставит пустую чашку в раковину и включает воду. Чонин уже надел штаны, но не футболку. Утреннее солнце сквозь кухонное окно рисует на нём узоры. В горле у Кёнсу пересыхает. Предыдущая ночь это словно одно большое воспоминание, сон, как подумал бы Кёнсу, если бы не тупая, пульсирующая боль между ног. Чонин поворачивается и прислоняется к стойке, держа в руках чашку. Пар обволакивает его лицо. — Доброе утро. — Ммм, — Кёнсу кивает и прижимает вилку к губам. Чонин постукивает пальцем по ручке чашки, будто ожидая подходящего момента, чтобы сказать что-то еще. Прошлая ночь вспоминается Кёнсу вспышками, отдаленными вспышками, словно это чужие воспоминания. Однако ноги Кёнсу всё еще ватные. Призрачные поцелуи Чонина всё еще покалывают его тело, опаляют кожу и оставляют отпечатки. Но Чонин стоит и смотрит на него. Волосы взъерошены, а брюки смяты. И от этого сердце Кёнсу стучит еще быстрее, чем от алкоголя. Больше, чем от поцелуев в его шею. Это, понимает Кёнсу, страшнее всего. Чонин ставит свою чашку и пересекает кухню двумя большими шагами. Кёнсу смотрит на него. — Чон… Он целует его напористо, настойчиво, но целомудренно, прямо в губы. Кёнсу смотрит на него, нахмурив брови. Чонин снова трогает его лицо, очень и очень нежно. А затем оставляет ещё один поцелуй на лбу Кёнсу. Они завтракают в тишине. Чонин ест очень медленно. Он моет обе тарелки, а затем направляется в спальню, чтобы переодеться. В этот же день Чонин улетает в Париж. - // 2016. — Забвение — лучшее лекарство. Кёнсу разглядывает блестящую древесину. В кабинете врача слишком чисто. Это стесняет. Кёнсу никогда не любил кабинеты врачей. — Кёнсу. Он берется за торчащий конец нитки на ткани кресла. Она расходится по шву. — Кёнсу. Он поворачивает голову. Чунмён. Многозначительно смотрит на него. Кёнсу моргает. — Ах. Да, — он смотрит на доктора, который указывает на экран пальцем. — Продолжайте. Я слушаю, — на экране изображены всевозможные диаграммы. Врач перелистывает слайд, и Кёнсу видит рентген собственного сердца и лёгких. Он знает, что это его лёгкие, из-за тёмного силуэта в центре. Он чувствует, как Чунмён замирает. — Цветок становится опасно-большим, — врач расширяет изображение. Если Кёнсу прищурится, то сможет даже разглядеть отдельные лепестки. Это выглядит очень красиво, думает он. — Через несколько недель он полностью заблокирует дыхательные пути. Если вы хотите жить, то его необходимо извлечь. — Вы сейчас говорили о лечении? Врач снимает свои очки и кладёт ладони на стол. — Мы считаем, что определили причину, — его взгляд пробегает по Кёнсу, — и подобные операции уже были. Мы можем извлечь из лёгких цветок. - Целый день в голове Кёнсу эхом отдаются слова. А может гораздо дольше. Он пытается выбросить их, но ничто не может заглушить звуки бегущей крови по его жилам. Забыть. Забыть. Забыть. Лучшее лекарство — это забыть. Чунмён отвозит его домой, кусая нижнюю губу в немом беспокойстве. Кёнсу наклоняется к окну, выдыхая на запотевшее стекло. — Односторонняя любовь, — мягко бормочет Кёнсу. Чунмён смотрит на него. — Односторонняя любовь, — его голос пустой и резкий. Он чувствует, как Чунмён пытается уловить его настроение. — Ты ведь слышал доктора, Чунмён-хён? — вновь говорит Кёнсу. — Цветок вырастает от односторонней любви. — Он усмехается, наблюдая за тем, как от его дыхания потеет стекло. Кёнсу коротко смеется, и внутри всё холодеет. — Великолепно, не так ли? Разве это не трагично? Чунмён не отвечает. Они стоят на светофоре. Чунмён сжимает пальцы на руле. — Не смотрит так, хён, — бормочет Кёнсу, — такой взгляд прибавляет тебе несколько лет. — Мне жаль, Кёнсу. — О, не извиняйся. Ты по-прежнему красивый. — Я серьезно, Кёнсу. Мне жаль, что нет другого выхода, — вздыхает Чунмён. — Я мог бы просто умереть, — Кёнсу рисует смайлик на запотевшем окне. — Это куда более трагично. — Сейчас не время быть писателем. — Конечно, хён, — отвечает Кёнсу. — Не позволяй мне романтизировать. Загорается зелёный свет светофора, и Чунмён трогается. — Ты знаешь, почему писатели — страшные люди? — говорит Кёнсу. Он ерзает в кресле и регулирует ремень безопасности. Чунмён устало смотрит на него. — Мы хотим — нам нужно — понимать всё. Людей. Чувства, — он тычет в приборную панель машины. — И когда мы не понимаем, это пугает нас. Иначе как тогда нам писать, когда мы не можем понять? Чунмён облизывает губы. — Кто бы это ни был, ты не забудешь его. Лишь… — То, что я когда-то был влюблен в него, — говорит Кёнсу. — Я знаю. Они поворачивают на улицу, где живет Кёнсу. Его дом появляется в поле зрения, прямо на фоне неба. — Ты собираешься поговорить с ней? — нерешительно спрашивает Чунмён. — С кем? — Ты знаешь. Кто бы это ни был. Кёнсу прижимает язык к нёбу, ничего не отвечая. — Предлагаю тебе сделать это, — заканчивает Чунмён. — Цветок погибнет, если человек полюбит тебя в ответ. — Ммм, — говорит Кёнсу. Ему нечего сказать. – Да. Посмотрим. Он кашляет в ладонь и сжимает лепестки в кулаке, чтобы не испачкать машину Чунмёна. И он задается вопросом, про себя, не вслух, как странно он будет чувствовать себя, когда сможет нормально дышать. Будет ли легче его лёгким. Груди. Сердцу. Разве забвение это лекарство? Может, это не имеет значение. Он перестанет задыхаться. - За день до операции Кёнсу идёт в квартиру к Чонину. Он не знает, что движет им. И уже слишком поздно, чтобы попытаться выяснить это. Дверь открыта. Квартира выглядит точно такой же, если не более пустой. — Я бы предложил тебе чай, но он не такой вкусный, какой любишь пить ты, — говорит Чонин. — Всё в порядке, — Кёнсу скрещивает ноги на диване и облокачивается на подушку, словно всегда жил здесь. Скамья перед пианино отодвинута, кажется, Чонин играл, до того как пришел Кёнсу. Чонин заваривает ему чай. Он прав, чай не такой вкусный, но так или иначе Кёнсу пьет его. — Ты выглядишь бледным, хён, — Чонин садится на журнальный столик. — Еще бледнее, чем раньше. Слова почти соскальзывают с губ, одно за другим. Чонин выглядит так же, как в тот день, когда он уехал в Париж. Может, плечи стали шире. Волосы короче. Но это он. Тот Чонин, который стоял на кухне Кёнсу, пока солнечные лучи играли на его лице и теле. Кёнсу мог сказать, что, возможно, это тот момент, из многих других, когда в лёгких Кёнсу начал цвести цветок. На губах Кёнсу замерли слова. Я умираю из-за тебя. — Мало сплю. Чонин выгибает бровь. Кёнсу вздыхает. — Сроки поджимают. Я не болен, — настаивает он. Чонин медленно кивает. Стены в квартире давят. Кёнсу не может дышать. Он вдыхает одеколон Чонина. Задыхается. Это цветы в горле. Это Чонин. Цветы и Чонин. Одно и то же. Кёнсу извиняется и благодарит Чонина за чай. — Я, правда… — надев обувь, он останавливается в дверях. Чонин смотрит на него. — Спасибо, Чонин. Чонин открывает рот. Мышцы лица дёргаются. Кёнсу приходится сжать кулаки, чтобы побороть желание обхватить его лицо. — Чай… — голос Кёнсу дрожит. Он чувствует привкус азалий. – Мне, правда, понравился чай. Даже если он был ужасным и не вкусным. Мне правда понравился… Если бы он не был… плохим, я бы выпил больше. Правда. — Хён, — говорит Чонин, — что ты… — Спасибо тебе за всё. Я бы ни на что не променял этот чай. И даже самые незначительные вещи. Я бы не сделал этого, даже если бы мог. После этого он быстро уходит. В его голове копошится слишком много мыслей. По возвращении домой он выкашливает бесконечное количество лепестков. Кёнсу желает, что бы его история была более отважной. Может быть, в другой жизни, в переписанной версии, он не убежит от всего этого. Он может лишь задаваться вопросом. Но в любом случае, это не имеет значение. Завтра он забудет всё это. - // 2012. Вопреки здравому смыслу, Кёнсу засыпает. Это не очень хорошая идея — заснуть, когда в квартире есть человек, которого ты едва знаешь. Кёнсу не может решить, жалеет ли он, что позволил Чонину прочитать свои черновики. Это кажется слишком личным. Улыбка Чонина набивает оскомину, поэтому он старается не думать о ней. Он по-прежнему может чувствовать на губах поцелуй Чонина. Он откладывает ноутбук и смотрит на часы. Бэкхён так и не звонил. Он может не прийти до полуночи, поэтому Кёнсу сворачивается на диване, пока Чонин щелкает каналы на его ТВ. - — Хён, ты спишь? — Чонин тычет в Кёнсу пультом. Дыхание Кёнсу спокойное и равномерное. — Ты ведь спишь, не так ли? Он наблюдает за тем, как ресницы Кёнсу дрожат при каждом вздохе. Он осторожно кладёт руку на лоб Кёнсу. Тот лишь морщит нос и снова успокаивается. Его кожа мягкая и гладкая. Чонин убавляет звук телевизора. Мирно спящий Кёнсу — словно гул отдаленной мелодии пианино в его груди. Чонин проводит пальцем по его скуле. Чонин думает, что в спящем Кёнсу есть своя безмолвная красота. Эта мысль гонит адреналин по его жилам, и через некоторое время он наводит объектив и нажимает на кнопку затвора. Неуловимо и мимолётно. — Кажется, я хочу целовать тебя еще больше, — шепчет Чонин, но лишь квартирные стены могут услышать его. — Как думаешь, каковы шансы того, что ты тоже этого хочешь? Ответом ему служит тихое дыхание Кёнсу. — Да. Я тоже еще не выяснил это. - // Апрель 2016. Через три дня после операции Кёнсу приходит в себя. В первый раз, когда он просыпается, он один. Окно в его больничной палате открыто, чтобы впускать свежий воздух. Ветерок проникает в палату и щекочет волосы на его руках. Он колышет желтые занавески, а солнечный свет, преломляющийся через полупрозрачную ткань, падает на постель Кёнсу. Сон вновь одолевает его. Его одеяло сползло, и когда медсестра отворачивает его одежду, чтобы проверить хирургическую рану, Кёнсу мельком видит плотные повязки, обернутые вокруг его груди. И он снова засыпает. - Когда он просыпается в следующий раз, у его постели стоят Чунмён вместе с матерью. Через некоторое время приходят врач и медсестра с подносом в руках, которая помогает ему сесть и поесть. Когда он глотает, там что-то странное в его горле. Пища скользит легко и свободно. Он касается своего кадыка. Медсестра обеспокоенно смотрит на него. — Что-то не так, Кёнсу-ши? — она наклоняется к нему и хмурится. — Я… нет, — говорит он. И вдыхает — глубоко и полной грудью. Окно в комнате вновь открыто. Свежий воздух струится в лёгких, словно водопад. — Вовсе нет, правда. — Рад слышать, — улыбается доктор. Это тот же врач, с которым он впервые встречался с Чунмёном. — Вы идёте на поправку. Нет провалов в памяти, верно? Кёнсу тычет в кашу на подносе и всматривается в лица присутствующих. — Чунмён-хён, моя мама, — говорит он. — Хорошо. Отлично, — врач продолжает говорить что-то еще, но Кёнсу его не слушает. Его тело чувствует неестественную легкость, словно его кости внутри пустые. Затем медсестра и врач уходят, закрывая за собой дверь. Мать Кёнсу нежно гладит его руку. — Чунмён-ши сказал мне, что произошло, — говорит она. Её голос немного твёрдый — типичный материнский тон — но её взгляд мягкий. Кёнсу посмотрел на Чунмёна. — Она должна знать, — отвечает Чунмён. — Конечно, — говорит Кёнсу. Его мать вздыхает, несильно сжимая его руку. — Кёнсу. Ты должен… — она делает паузу. Кёнсу тянется к ней, но не пускает капельница. — Это не то, что ты должен скрывать. — Я знаю, — он улыбается, чтобы успокоить её. Он помнит, как врач сказал ему, что он умирает. Но теперь Кёнсу чувствует себя хорошо. Лучше, чем хорошо. Он чувствует легкость и эфемерность. - В этот же день его выписывают. Кёнсу благодарит Чунмёна за заботу, а затем все трое отправляются ужинать. Чунмён устало наблюдает за ним краем глаза. Кёнсу не знает, как успокоить его, и лишь продолжает улыбаться, но это, кажется, беспокоит Чунмёна еще сильнее. В ванную Чунмён заходит сразу после Кёнсу. Он смотрит на него через зеркало. — Ты уверен, что в порядке? — спрашивает он. Кёнсу улыбается ему. — Хён. Я чувствую себя великолепно, — он включает воду и моет руки и вычищает грязь под ногтями, — даже лучше, чем на свой возраст. — Прошло всего лишь три дня после операции, — подмечает Чунмён. — Еще на прошлой неделе ты кашлял цветами. — Но теперь нет, — коротко говорит Кёнсу. Он трясёт руками и срывает бумажное полотенце. Затем изучает своё отражение в зеркале. Его щёки вернули цвет. — Я даже не могу вспомнить… — бормочет он. Чунмён выгибает бровь. Кёнсу качает головой. — Что же. Кажется, помню… Я помню… Боль, — он прикасается рукой к зеркалу. Подушечки пальцев прижимаются к стеклу. — Но я не могу вспомнить, почему так больно. Лишь саму боль, — он тихо вздыхает и роняет руку. Чунмён пристально смотрит на него. Кёнсу снова улыбается. — Но теперь уже нет, конечно. — Как скажешь, — говорит Чунмён. Отражение Кёнсу кажется далеким. Он удивленно смотрит на того, кого видит в зеркале. Он выглядит так же хорошо, как и чувствует себя. — Ты не чувствуешь себя так, — вновь заговаривает он. Кёнсу поворачивается, чтобы посмотреть на него. Чунмён облокачивается о стену. — Я знаю, — убедительно отвечает Кёнсу. — Я сказал, что мне лучше. — Ты продолжаешь улыбаться. Разве Кёнсу не улыбался до этого? Он спокойно вздыхает и отводит взгляд. Чунмён прав. Он всегда прав. И Кёнсу не хочет спорить. Он смотрит вверх на лампы ванной комнаты. Они ярко-белые и на мгновение слепят его глаза. В голове раздается какой-то отдаленный стучащий звук. С губ Кёнсу соскальзывают несколько слов, прежде чем он успевает понять, что говорит. — Лекарство… это забвение. — Что? — Чунмён хмурится. Кёнсу моргает и крепко сжимает веки. Огни исчезают. Затем он вновь открывает глаза. Его кости снова лёгкие и воздушные. Он вдыхает, и напряжение сходит с его плеч. — Ничего, — с улыбкой отвечает он, — просто кое-какие призраки прошлого.