Не кровные

            Через пару дней пришлось всё-таки опять оставить Карину одну дома и отправиться в командировку в соседнюю область — на спецоперацию по ликвидации фабрики по производству контрафакта. Информацию группе о деталях предстоящего задания выдавали скупо, чайными ложками: обстановка строгой секретности. Сказали взять спальные мешки: работать придётся несколько дней кряду. Более чётко задачу обещали поставить уже на месте.             Ехали несколько часов, дремали в автобусах. Прибыли, встретились с руководителем операции и узнали, что фабрика, которую им предстояло ликвидировать, штамповала диски с музыкой и фильмами. В операции было задействовано огромное число сотрудников, работа предстояла действительно нешуточная.             Когда-то это предприятие выпускало вполне лицензионную продукцию, но потом хозяева решили, что на контрафакте можно наварить больше прибыли. Оборудование использовалось серьёзное, заводское, поэтому подделки были высочайшего качества, почти неотличимые от лицензионного товара. Предстояло проникнуть в цеха как можно быстрее, чтобы персонал фабрики не успел уничтожить доказательства своей преступной деятельности.             Корпуса завода выглядели старыми, обшарпанными и заброшенными, но внешность обманчива. Бойцы встретили препятствие в виде новеньких тяжёлых дверей с магнитными замками и многочисленной охраны, готовой стоять насмерть. Рабочие и охранники забаррикадировались изнутри, но прорвать эти заслоны не составило большого труда. Огромная бочка машинного масла опрокинулась и покатилась, подмяв под себя двух сотрудников фабрики. Персонал заметался, забегал, но поздно. Всё, отработали своё.             Оперативники приступили к допросам и изъятию улик, а бойцам предстояло встречать бандитскую «крышу», которая уже мчалась сюда на всех парах. Бандиты недооценили масштаб операции, струхнули и повернули было назад, но уйти не смогли: ловушка захлопнулась. Скоро они лежали возле своих машин, морозя щёки о снег.             А масштаб операции соответствовал размаху этого подпольного бизнеса. Архив и склад изымали и упаковывали три дня, пришлось привлечь к этому кропотливому делу даже силовиков: не хватало рабочих рук, оперативники не справлялись. Когда Слава с Виталиком зашли на склад, челюсти у обоих упали на пол. Огромное помещение было плотно забито коробками с дисками — в несколько рядов. На стеллажах высотой до потолка тоже стояли нескончаемые коробки... И каждый диск нужно было достать и сосчитать. Каждый!!!             — Ну ни хрена ж себе, — тихо, потрясённо и хрипло вырвалось у Виталика. — Ёжкины кочерыжки... Сколько их тут?! Мы вообще когда-нибудь домой попадём?             — Ключевое слово — «когда-нибудь», — усмехнулась Слава. — Засучи рукава и приступай. Бери пример с ребят — вон, уже работают. Давай, давай... Глаза боятся, а руки делают.             Спать приходилось тут же, в мешках, а за едой для всех ездили в город несколько сотрудников. Сидя на свёрнутых спальниках и жуя беляши с кофе, Слава с Виталиком мечтали увидеть свет в конце тоннеля — как всё это наконец перекочует в машины и поедет в Управление экономической безопасности.             Толщина готового и подписанного протокола равнялась полной упаковке бумаги для принтера — пятьсот листов. На складе хранилось два миллиона дисков с музыкой, фильмами и компьютерными программами.             Всё когда-нибудь кончается, настал конец и этой работе. Слава дремала вполглаза в автобусе, за окнами полз голый зимний лес, озарённый холодным малиновым закатом. Виталик на соседнем сиденье похрапывал, запрокинув голову. Умаялся бедняга, пересчитывая диски.             Слава набрала номер Карины.             — Слав! Привет! — прозвенел взволнованный голосок. — Ну, что там? Как ты там? Когда будешь дома?             Усталая улыбка тронула уголки губ Славы. Ждала, беспокоилась. Родная девочка.             — Уже еду. Скоро.             — Всё нормально?             — Угу. Не переживай.             «Солнышко, любимая, принцесса моя, сладкая моя», — кучу нежных слов хотелось ей обрушить на Карину, но рядом были ребята. Тоже дремали, но всё равно — неудобно. Поэтому получалось суховато, коротко и малоинформативно для слушающего со стороны.             Дома она обнаружила на кухонном столе бутылку вина, фрукты, конфеты и медицинские бумажки — справки от гинеколога и венеролога. Слава специалистом по расшифровке врачебного почерка не была, но, судя по «джентльменскому набору» рядом, диагноз был — «всё нормально». Уголок суровых губ Славы приподнялся, а нутро сладко ёкнуло.             В ванной шумела вода. Слава постучала в дверь:             — Карин, я дома! Ты скоро? Мне руки помыть.             — Привет, Слав! — ответила Карина сквозь плеск. — Слушай, потри мне спинку, а? Заодно и руки помоешь.             Кажется, Слава начинала понимать, что к чему. Рабочая усталость мигом улетела, и она вышагнула из одежды, как Афродита из пены. От вида прекрасной нагой девушки, покрытой капельками воды, во рту опять пересохло, а сердце затарахтело под рёбрами с обморочной скоростью. Карина, кокетливо обернувшись через плечо, игриво прикусила губку и бросила на Славу жаркий взгляд, неоднозначно говоривший: «Да, ты всё правильно понимаешь».             — Теорию я проштудировала, но без практики она — ничто. Приступим к экзамену? — улыбнулась она. — На первый вопрос билета я уже ответила. И, судя по наличию тебя в ванной, успешно.             Руки Славы скользили по влажной коже Карины: тронули стройную талию, переместились на плоский животик и наконец примяли грудь. «Елы-палы, — стучало сердце. — Это сбыча мечт». А вслух она мурлыкнула:             — М-м... И как же звучал этот вопрос?             — Очень просто. — Мокрые руки Карины поощрительно накрыли пятерни Славы сверху. — «Назовите хотя бы один способ приглашения к сексу. Внимание: эффективно работающий».             — А, — усмехнулась Слава. — «Потри мне спинку», да?             — Точно. — Карина развернулась к ней лицом, закинула на шею головокружительно-мягкое кольцо объятий. — Что мне полагается за правильный ответ?             Балл в виде долгого и глубокого поцелуя Слава поставила ей с наслаждением. Вода струилась по их лицам, попадала в рот, обнимала тела и смывала остатки преград.             — Я с нетерпением слушаю ваш ответ на второй вопрос, — выдохнула Слава, касаясь губами шеи Карины. — Какой он у нас, кстати?             — Второй вопрос — «доставить удовольствие», — шепнула Карина.             Ощутив проникновение её проворных пальчиков, Слава охнула. Это было неожиданно и остро. Почти так же остро, как тот каминг-аут за кухонным столом, когда Карина сказала: «Я знаю, что тебе нравятся девушки». Но в этот раз обошлось без тягостных чувств и неловкости, напротив — Слава с улыбкой, трепетом и не без тёплой покровительственной гордости внимала дебюту Карины. Подготовилась та основательно.             — Хм... Осмелюсь спросить, по каким учебным пособиям вы готовились? — хрипло выдохнула Слава.             — Список литературы — в конце работы, как обычно, — шевельнулись влажные губы Карины в сантиметре от её рта.             Преодолеть этот сантиметр было плёвым делом. Из груди Славы рвался стон и смешок. Ответ на второй вопрос завершился триумфально и сладко.             — Ну, а что у нас на третье? — Дыхание рвалось, брызги воды оседали на бровях, Слава поймала губами розовое ушко Карины и нежно прикусила.             — «Получить удовольствие», — щекотно ответили губы девушки, ловя струйки, стекавшие с подбородка Славы.             Ответ на третий вопрос предполагал доставку в постель, и рукам Славы это было вполне по силам. Завёрнутая в большое полотенце Карина упала на кровать, хохоча и подставляя шею под поцелуи. Слава попробовала на вкус каждый сантиметр чистой, ещё немного влажной кожи, пахнувшей клубничным гелем; она вкушала наслаждение медленно, смаковала его, пьянея без вина. Когда она подобралась к самому главному, бёдра Карины на мгновение нерешительно сжались. Загнанное биение её сердца было видно невооружённым глазом — по дрожи втянутого живота. Ещё не отболело, поняла Слава.             — Ну что ты... Не бойся! Это же я, — шепнула она, целуя линию рёбер и постепенно спускаясь вниз. — Я люблю тебя, принцесса. И никогда не сделаю ничего плохого. Ты — моё солнышко.             — Я знаю... Я тоже тебя люблю. — По щекам Карины ручьями хлынули слёзы.             — Маленькая моя! Ну что ты, что ты... — Всё нутро Славы содрогнулось нежной болью, и она крепко стиснула девушку в объятиях, душа поцелуями.             Ей удалось отогреть и расслабить Карину, и колени доверчиво разомкнулись, хотя страх и неуверенность ещё чувствовались в каждом вздохе. Видя, что любимая всё-таки боится проникновения, Слава прильнула между её ног влажным поцелуем. На слёзы она не обращала внимания: знала, что совсем скоро они высохнут. И не ошиблась.             — Ну, а что у нас в четвёртом вопросе? — спросила она, когда они лежали, переплетённые в объятиях.             — Всё, что захочешь ты, — проворковала разморённая, погружённая в истому нежности Карина.             — Это — сразу «пять». — Слава потёрлась носом о её носик, чмокнула.             Настало самое время вспомнить о вине и фруктах, подарком прилагавшихся к медицинским справкам. Слава принесла виноград в постель, и Карина принялась кормить её ягодками со своих губ. Усталость всё-таки сказывалась, и после пары бокалов на голодный желудок Славу слегка сморило. Она жмурилась под поцелуями Карины, чувствуя тёплое давление дрёмы на веки.             — Устала? — Карина щекотно ткнулась носиком ей в ухо.             — Да не говори... Не воевать пришлось, а склад разбирать и описывать. Вот такая работка нынче у нас выдалась. — Слава нежилась в тёплом дыхании уютных мурашек.             — Ну, спи. И пусть тебе приснится что-нибудь хорошее. — Карина натянула на Славу одеяло, приютилась рядом, устроив голову у неё на плече.             — Хорошее у меня — только ты, родная. — Слава чмокнула девушку в волосы.             И провалилась... в сон? Нет. Наверно, в абсолютное, непобедимое счастье.             В феврале Карина свалилась с гриппом, а Слава получила ранение, причём одновременно. В ходе операции по захвату группировки торговцев оружием один из преступников, убегая, бросил целую связку гранат. И Батя отдал долг, накрыв Славу своим телом. Один осколок умудрился прошить ей ногу, задев крупную артерию. Кровь ударила фонтаном. Если б не своевременно оказанная помощь, Славе пришёл бы конец в течение нескольких минут.             Кусочки разбросанного взрывом сознания сползались вместе бесконечно долго — целую вечность, тошнотворную и мучительную. Больница... Почему-то она просто знала это, даже не видя палаты. Кто-то сидел у постели... На размытом пятне лица не разглядеть ни глаз, ни носа, голос пробивался с искажениями сквозь хрустящую пелену.             — Ничего, ничего... Прорвёмся.             Она сама частенько говорила эти слова, но теперь её подбадривал ими кто-то другой. Не глазами, не слухом, но душой Слава знала: это Виталик. Живой. А вот Батя?             — Ба... тя... — шевельнулись пересохшие губы.             — Он всегда будет с нами. — Железная рука друга стиснула её ослабевшие, ни на что не способные пальцы.             Да, она знала и чувствовала это — там, в невесомости небытия. Наверно, душа старшего коснулась её своим крылом.             — Сколько... я... здесь? — вытолкнула она вопрос из придавленной невидимой тяжестью груди.             — Трое суток, — сказал Виталик.             Вопрос этот был не праздный: Карина там, наверно, с ума сходила. Славе случалось отсутствовать и дольше, но она всегда старалась предупреждать.             — Карина, — прошептала она.             — Сестрёнке твоей я уже позвонил. — Рука Виталика тихонько похлопывала Славу по плечу. — Она с гриппом свалилась, температура — тридцать девять и пять. Рвалась к тебе, но Натаха её там, наверно, наручниками к кровати приковала.             Слёз не было, просто душа вдруг вывернулась наизнанку остро и болезненно, до стона, до колючего царапанья под рёбрами.             — Спасибо... вам обоим...             — Да ладно, чего там.             На пятый день самочувствие улучшилось — Слава уже могла нормально говорить. Связно, а не выдохами-обрывками. Чувствовала она себя по-прежнему так, будто асфальтовый каток по ней проехал, но тело уже более-менее повиновалось. Виталик снова заскочил к ней в больницу и дал поговорить по своему мобильному с Кариной (телефон Славы разбился).             — Слав... Славочка, — всхлипывал в динамике любимый голосок. — Как ты?!             — Нормально... Прорвёмся, солнышко, не переживай. — Размягчающая сердце нежность встала комом в горле, сделав голос хриплым до неузнаваемости. — Сама-то как? Всё ещё гриппуешь там?             — Уже поправляюсь... Уже лучше, Слав. Я хотела к тебе прийти, но меня Наташа не пустила... Чтоб тебя не заражать.             Карина судорожно всхлипывала, и Славе до щемящей тоски хотелось её обнять, но она могла сделать это лишь мысленно.             — Не плачь... Не реви там, слышишь?             — Я не буду... Всё. Уже не плачу...             В голосе Карины слышалась улыбка. Слава, закрывая глаза, видела эту улыбку, дрожащую и залитую слезами.             На похороны командира у неё не получилось выбраться: провалялась в больнице. Позже, выписавшись, она, конечно, побывала на могиле. Гибель Бати легла на душу ноющей, холодящей раной, и прошло немало времени, прежде чем Слава снова смогла улыбаться — в основном, благодаря своей ненаглядной Карине, которая отогревала ей сердце одним нежным взглядом, одним фактом своего существования.             В июле она сходила в отпуск; они с Кариной съездили на Алтай, и там, среди величественных гор и цветущих лугов чувства обострились как никогда. Получилось что-то вроде медового месяца. Карина исполнила свою мечту — поваляться голышом в цветах под открытым небом, и зрелища прекраснее, чем это, Слава не видела в своей жизни. Они забрались в какую-то глушь и жадно набросились друг на друга, утоляя жажду нежности. Домой они приехали похудевшие и загорелые. Столько секса у Славы не было уже очень давно: до еды, после еды, а часто и вместо неё.             В службе ей оставалось самое сложное и опасное — антитеррористическая операция. Её освобождали от командировок на Кавказ, но в декабре ей представлялась такая возможность. Она могла отказаться, но приняла решение ехать, и это решение ей далось совсем не просто. Карина победила страх перед супермаркетами и страх вождения, получив в сентябре права, а Славе предстояло побороть свою боязнь оставлять её одну. А оставлять приходилось на целых сто восемьдесят дней. Перед отъездом — месяц интенсивной подготовки в полевых условиях.             Карина, услышав слово «Кавказ», помертвела. По её побелевшему, трагически застывшему лицу молча катились слёзы, отражаясь в тёмном окне. К стеклу лип осенний мрак, в кружке остывал чай.             — И что, совсем нельзя отказаться? — глухо спросила Карина, теребя нитку чайного пакетика.             — Можно. Но я подумала и решила, что это будет неправильно.             Две фигуры отражались в окне. Руки отражения Славы легли на плечи отражения Карины.             — Зачем, Слав? Для чего тебе это? Доказать, что ты круче мужчин? Ты уже и так доказала, что ни в чём им не уступаешь.             — Называй это как хочешь, родная. Я ни перед кем не рисуюсь. Я просто служу, делаю свою работу. Это — тоже часть моей работы. Да, очень опасная. Но без неё я не смогу состояться до конца.             Карина повернулась спиной к своему отражению, и Слава смахнула слезинки с её щёк.             — Я так устала бояться за тебя.             — Что поделать... Такая тебе выпала доля, — усмехнулась Слава. — Я и рада бы облегчить её для тебя, но... Так уж получается.             Слезинки упрямо катились снова и снова, застревая в уголках горькой улыбки Карины.             — И я не могу от этой доли отказаться. Это уже невозможно... Потому что только мы друг у друга и есть в этом мире. И это прописано вот здесь. — Дрожащая рука Карины стиснулась в кулак и прижалась к груди напротив сердца.             — Принцесса моя... — Слава вздохнула, прижав её к себе. — Не спеши ты меня хоронить, ладно? Я вернусь. Вернусь и точка. Всё будет хорошо.             — У тебя хоть связь-то будет там? — всхлипнула Карина. — Просто очень страшно, когда вот так... Ни слуху ни духу.             — Будет, сейчас ведь не девяностые, — успокоила её Слава. — Может, и не всегда стабильная, но постараюсь давать о себе знать.             

*

            Тёплый вечер начала июля сладко разливался ароматом липового цвета. В аэропорт Карина приехала на Славиной машине.             «Форд» мамы они продали, решив, что двух «железных коней» их семья не потянет по расходам — тут одного бы прокормить. Половину суммы от продажи положили на счёт в банке, а вторую оставили дома. Пока Слава была в командировке, Карина брала из этой кубышки понемногу — на оплату коммунальных услуг, интернета, мобильной связи, на продукты. Её подработки приносили лишь небольшой доход, а с квартиросъёмщиками возникли проблемы: предыдущие съехали, а новые вскоре перестали регулярно платить. Это был дюжий, пузатый дяденька с женой и ребёнком; семейство, на первый взгляд довольно милое и приличное, на деле оказалось весьма наглым. Пели они одну и ту же песню: «Сейчас денег нет, но в следующем месяце обязательно заплатим». Карина просто не знала, как быть с ними. Она не представляла себе, как выставить их в одиночку, без силовой поддержки в виде Славы: не хватало ей для этого ни жёсткости, ни решительности. Она корила и ругала себя за мягкотелость и недальновидность. Пухлый и весёлый добрячок оказался тем ещё жуком. Этот дяденька, видя перед собой робкую и хрупкую девушку, совсем распоясался: держался неуважительно, над угрозами и предупреждениями только смеялся. Супруга его оказалась немногим лучше. Да что там — два сапога пара. Дама эта постоянно сидела с ребёнком дома, что не позволяло в отсутствие жильцов поменять замки. И вот что с такими пройдохами делать? Отрезать электричество? Карина предупредила, что так и сделает, а этот тип сказал, что сам электрик — восстановит в два счёта. Ещё и грозился от соседних квартир подключиться, устроив тем самым Карине проблемы с соседями. Выгонять их с милицией на улицу Карина считала негуманным делом — всё-таки ребёнок в семье маленький, с беготнёй по судам тоже связываться не хотела, учёба и работа и без того выматывали ей нервы. Слава звонила примерно раз в одну-две недели, справлялась, как у Карины дела, нет ли трудностей; беспокоить её своими проблемами девушке было стыдно, Славе и своей тяжёлой службы хватало. В общем, Карина попала в тупик. Наверно, всё-таки стоило подключить милицию... Налог она платила как физическое лицо, но в этом году ещё не успела подать декларацию — а если милиция придерётся и натравит на неё налоговую, и те устроят ей тридцать седьмой год? Словом, куда ни кинь — всюду клин. И дядя Виталик, как назло, тоже был вместе со Славой в командировке...             «Соберись, тряпка! — ругала себя Карина. — Ну неужели ты не можешь разобраться с этим сама?..»             Разобраться не получалось, жильцы не платили уже три месяца, четвёртый пошёл. Карина и звонила, и приходила, и просила по-хорошему, и даже решилась-таки пригрозить милицией... Результат — нулевой. Наглый пузан не верил, что она способна на решительные действия, и совсем охамел. Вскоре позвонила Слава, и Карине всё же пришлось рассказать ей о неурядицах.             — Не переживай, выгоним твоих «жуков», — пообещала Слава. — Ни суд, ни милиция не понадобится. Звякну ребятам — думаю, они не откажут. Рассчитаюсь с ними потом сама, а ты не беспокойся.             Уже на следующий день Карине позвонил Николай — сослуживец Славы.             — Мы с Серёгой подъедем, куда скажешь. Тебе как надо — чтоб они заплатили и жили дальше или чтоб совсем выметались?             Карина предпочла бы больше не иметь дел с этой семейкой. У подъезда она встретилась с двумя крепкими, коротко стриженными ребятами; по телосложению, непроницаемо-спокойным лицам и уверенной походке она сразу догадалась, что это и есть те самые Николай с Сергеем.             — У них ребёнок, вышвыривать их с вещами прямо сейчас как-то не по-людски, — вздохнула Карина. — Скажите им, пожалуйста, чтоб погасили задолженность и сразу же начинали искать себе другую квартиру. Срок на всё — один месяц.             — Месяц — слишком по-божески для такого хамоватого обнаглевшего быдла, — процедил Николай. — Добрая ты чересчур. Но — как скажешь, дело твоё.             «Жук» при виде добрых молодцев, которые и в штатском выглядели внушительно, наглость сразу слегка растерял. Правда, он пытался сперва ерепениться:             — Да что вы мне тут ксивами поддельными размахиваете? Я таких десять штук купить могу...             — Ксивы настоящие. И мы — тоже, — сказал Николай. — Давай при ребёнке шуметь не будем, прогуляемся на площадку. Вот там ты и узнаешь все подробности.             Дядя сразу как-то сник, стушевался, начал мямлить. Даже пузо как будто сдулось. Ребята ни разу не повысили голос, не сделали ни одного угрожающего движения, но даже от их сдержанного, вежливого тона становилось страшно. Когда они вместе с Кариной спустились во двор, молчаливый Сергей, присутствовавший при разговоре для пущей внушительности, подал голос:             — Мой друг как раз квартиру ищет. Ты сколько берёшь?             Карина назвала сумму.             — Нормально, ему подойдёт. Если хочешь, дам его номерок. Парень порядочный, семейный, трудяга. Супруга тоже работает. Я за него ручаюсь.             Вот так всё и разрешилось. Это вежливое внушение подействовало столь эффективно, что уже через неделю наглое семейство, заплатив долг, укатило в неизвестном направлении. Вместо них в квартире поселился друг Сергея с женой и дочкой-школьницей. С ними у Карины не возникло никаких хлопот, но чувствовала она себя после всей этой истории далеко не на высоте. Славе всё-таки пришлось прямо из командировки «разруливать» ситуацию, сослуживцев беспокоить... Карина решила: это ей жизненный урок. Надо быть осторожнее, осмотрительнее, твёрже. Житейского опыта и ушлости ей и правда не хватало, вот и не разглядела в приятном на первый взгляд дяденьке матёрого, прожжённого «жучару», а потом не сумела с ним справиться. Но выводы она для себя сделала и решила: такого больше не повторится.             Впрочем, житейские беды не шли ни в какое сравнение с тоскливой, тревожной пустотой, которая ледяным вакуумом разворачивалась под сердцем. И от этого назойливого жильца нельзя было избавиться никакими способами. Никто не мог его выставить. Каждое утро начиналось с мысли: как там Слава? Жива ли, здорова ли? Каждый раз, ложась в постель, Карина с пронзительной тоской думала: «Я-то — здесь, в тепле, уюте и безопасности. А ей там каково сейчас?» — и слёзы подступали к глазам. Постоянный поиск новостей об обстановке на Кавказе стал её личным безумием. Она искала между строчек хоть какой-то знак, и домыслы сдвигались над ней тёмным пологом страха, который могла развеять только очередная весточка от любимой. Она помнила самый первый звонок Славы после её отъезда на Кавказ. Фонари за окном прорывались светом сквозь пелену пурги, а в динамике раздался голос:             — Привет, родная. Мы на месте. Всё нормально, не волнуйся.             Карина, распахнув створку окна, стояла под потоком леденящего зимнего воздуха. Он остужал тёплые слёзы, катившиеся по щекам вопреки улыбке.             — Привет, Слав... Очень, очень рада тебя слышать...             Родной голос согрел ей сердце ласковой хрипотцой (может, простыла в дороге?):             — И я рада. Как ты там?             Слёзы катились остывающими струйками, фонари кололи глаза лучиками, улыбка дрожала.             — Всё хорошо, Слав... Скучаю по тебе. — Ком величиной с этот тёмный, мерцающий огнями город мешал говорить, пытался задушить улыбку, но у него не получилось.             — И я скучаю. Ты только не тревожься там, ладно? Не переживай.             Как она могла не тревожиться? Как могла не посылать затянутому тучами небу молитвы? Она не выбирала эту долю, та сама выбрала её. Просто пришла к ней в чёрной бандане с «Весёлым Роджером» и сказала: «Ты — моя. Отныне и вовек». И сил противиться не было.             — Слав, у тебя голос хриплый... Ты не простудилась там?             Смешок на том конце линии — далеко, на Кавказе. Раз она могла там смеяться, значит, всё не так страшно... наверно.             — Нет, солнышко. Связь, наверно, плохая.             — Точно?..             — Точно. Всё нормально, маленькая. Я ближе к Новому году ещё позвоню. Никаких посиделок с подружками, поняла?             И Слава тоже тревожилась за неё, Карина слышала это в каждом слове, в каждой интонации. Она боялась оставлять её одну.             — Да, Слав... Не беспокойся, я извлекла урок. Пошли они все к чёрту.             — Вот и умничка. Всё будет хорошо. Люблю тебя.             По телефону Слава всегда была сдержанной, не позволяла себе нежностей, будто боялась, что кто-то услышит и что-нибудь заподозрит. Но не сейчас. Наверно, никого не было рядом, а может, она просто поняла, что всем, в сущности, плевать.             — И я тебя люблю, Слав... Очень-очень.             Карина существовала от звонка до звонка. Её сердце впадало в ледяной анабиоз и оживало только тогда, когда в динамике раздавался родной голос. И оно оттаивало, пульсировало, толкало тёплую кровь: «Жива...»             А потом она обнаружила себя на странном, пустом и мрачном вокзале, полуразрушенном, будто из какого-то фильма о конце света. Под ногами хрустели осколки и обломки, а из дождливого холодного мрака на неё надвигался поезд — жуткая, чёрная махина, дышащая бедой. Дверь грузового вагона открылась, и люди в форме вытащили на перрон длинный деревянный ящик.             — Распишитесь, — сказали Карине.             Она трясущейся рукой поставила закорючку, и её оставили под дождём с этим ящиком одну. «Груз 200», — вертелось в голове, наползая пеленой кошмарного звона. Карина подняла крышку, и капли дождя заблестели на мертвенном лице Славы. Веки и губы были сурово сомкнуты. Навсегда...             Она бегала по этому апокалипсическому вокзалу, кричала, рыдала, звала на помощь. В буфете за столиком пили водку какие-то мужики.             — Помогите, — кинулась она к ним.             — А бутылочку поставишь? — прищурился один из них, пузатый, как тот дядя — недобросовестный жилец. Карина обомлела: да это он и был!             Она пообещала всем по «пузырю». Мужики взвалили ящик на плечи, и началось долгое блуждание по лабиринту улиц под дождём. Карина вдруг напрочь забыла, где живёт. Мужики устали и разбрелись кто куда...             Карина куда-то звонила, плакала в трубку. Приехала грузовая «газель», и вскоре ящик стоял в комнате на двух табуретках. В квартире толклись незнакомые люди, ели, пили и разговаривали о своём, не обращая внимания ни на Карину, ни на ящик... На диване перешёптывались тётеньки. И вдруг зазвонил телефон.             Семь утра, за окном — сырой весенний рассвет. Размазывая по лицу слёзы и неукротимо вздрагивая от рыданий, Карина поднесла надрывающийся телефон к глазам. Звонила Слава.             — Что у тебя с голосом? Карина! Ты плачешь?             Карина рыдала уже от счастья.             — Всё хорошо, Слав...             — Так, выкладывай. Что стряслось?             — Ничего... Правда ничего. Мне просто сон... сон дурацкий приснился.             Она не стала пересказывать этот сон — просто слушала голос Славы и тонула в нём. А вечером позвонила Наташа.             — Я к тебе заеду, — загадочно сказала она.             Жена дяди Виталика приехала через час — с букетом цветов и огромной шоколадкой.             — Это от Славы. Шоколадку она просила купить самую большую, какую только можно найти... И обязательно с орехами.             А в телефоне Карину ждало письмо:             «Солнышко, пожалуйста, не плачь. Я тебя люблю. Целую крепко».             Не разреветься было невозможно.             Май взорвался душистым ураганом яблоневого и сиреневого цвета. Слава прислала сообщение:             «Осталось немного. Скоро увидимся. Отгадай по ушам, где я :-)».             К сообщению прилагалась фотография — трое бойцов в песочно-коричневом камуфляже, сидевших на зелёной травке спиной к объективу. На Карину смотрели три одинаковых, бритых под ноль затылка. Она долго всматривалась, честно пытаясь угадать; смех и слёзы сливались в один мучительный ком в горле. Но теперь это была светлая мука, каждый день которой приносил надежду. Чёрный спрут опасности всё равно не дремал, готовый в каждый миг выпустить щупальца, но солнце прогоняло его.             И наконец ослепительный луч счастья ворвался в сердце:             «Встречай. Прибываем самолётом 4 июля 21.00».             Позвонила Наташа, тоже получившая весточку.             — Господи, возвращаются! Живые!             Она тоже плакала и смеялась. Карина заехала за ней; в квартире стоял тёплый и вкусный дух: конечно же, Наташа приготовила на радостях целое пиршество.             И вот они ждали в аэропорту, вздрагивая от гула двигателей: не тот ли самолёт приземлился? Не их ли родной?             — Когда папа прилетит? — прыгала от нетерпения Лена.             — Скоро, уже совсем скоро, — улыбаясь и смахивая слёзы, повторяла Наташа.             «Она — жена, — думала Карина, глядя на неё. — А я — кто?..»             Ей хотелось называться женой Славы перед Богом и людьми, но она довольствовалась этим званием лишь в своём сердце. Липы кивали и шелестели душистым медовым хмелем.             И сердце же помогло ей отличить гул их долгожданного самолёта от всех прочих. Карина просто знала: это они. Они прилетели. Они дома, на родной земле, живые.             Бойцы выходили из автобуса — в том же камуфляже, какой Карина видела на снимке. Вот дядя Виталик закружил Лену на руках, а в следующий миг Наташа прильнула к его груди.             Закатные лучи озаряли всё вокруг медовым золотом. С подножки автобуса соскочил боец в чёрной бандане и с сумкой на плече. «Весёлый Роджер» скалил зубы, а светлые глаза бойца блестели стальными искорками. Он задумчиво замер, словно впитывая в себя тёплое пространство летнего вечера, безмятежность неба, янтарный уют мирного заката. Он просто радовался жизни.             Взгляды встретились. К задумчивости добавилась нежность, твёрдые губы Славы чуть приметно дрогнули уголками — даже не улыбка, а едва намеченный пунктир. Но жирных линий и не требовалось: всё было в глазах. Сумка опустилась на асфальт, руки выпрямились вдоль тела, готовые вот-вот протянуться к Карине. Все вокруг обнимались и целовались, а они стояли и смотрели друг на друга. Карина вглядывалась в любимые черты. Загар? Налёт усталости? Сердце ёкнуло холодящей болью: тонкий шрамик через бровь, которого раньше не было... Любящий взгляд замечал всё. Сколько раз Славе довелось смотреть смерти в глаза? Впрочем, это уже не имело значения. Сейчас их связывала тёплая нить жизни.             Руки приподнялись и протянулись к Карине, которая стояла напряжённая, как бегун на старте. Уже в следующий миг щека прижалась к щеке, и медвежьи объятия выдавили из лёгких Карины весь воздух. Никто не бросал на них удивлённых или косых взглядов: все знали, что они — сёстры. И лишь объятия Славы говорили: «Моя жена». У них и фамилия была одна — в загс ходить не надо. Дома будет всё: губы прильнут к губам, прошепчут: «Любимая», — и земля с небом не посмеют осудить. Никто не посмеет.             Потому что только они и остались друг у друга на свете. Не кровные, но родные.                                                    14 — 23 декабря 2015 г.