voltaic control system

Я, безобразно похмельный и помятый этим утром — опять мы с ним пили на ночь — не просыпаюсь, когда звонит будильник для Луиса, не просыпаюсь, когда он выбирается из кровати, не просыпаюсь, когда в ванной начинает шуметь вода и падают на кафельный пол вещи — он роняет и сметает все шампуни, все мыльницы с края ванны каждое утро, опрокидывает стакан с зубными щетками в раковину и роняет на пол расческу. Я привык, я без этого шума уже и жить не смогу, наверное. Просыпаюсь только, когда Луис, одетый, причёсанный, излучающий чуть ли не температурный жар после душа, садится на край кровати и запускает пальцы мне в волосы — просыпаюсь с мыслью, что мне, кажется, снова пора подстричься, ловлю его руку, не открывая глаз, но он уже поднимается и уходит. — Лу, — он оборачивается уже у самых дверей и замирает. — Да? — Тебе же правда не плевать на меня? Он смотрит на меня странно — рассеянно и будто немного досадливо. — Марк, не неси хуйню, окей? Конечно не плевать. Он выходит, слишком быстро — когда щелкает замок входной двери, я только успеваю выпутаться из одеяла. Откуда взялась эта глупая паранойя и сентиментальность, сам не понял. Все будет хорошо, думаю я. Стою в душе до тех пор, пока похмельные вертолеты в голове не оставляют меня в покое. Смотрюсь в зеркало. Даже причесываюсь. В самом деле — правый висок снова оброс, надо заставить Луиса поправить мне прическу. Варю себе кофе — спешить некуда. Главное — не параноить, думаю я. Единственный мой талант, вероятно — ввязываться во всякие странные авантюры. Два дня назад Сол отправил мне дату и время встречи с объектом — сегодня, через четыре часа. Старый-добрый предупредительный Сол — выбрал момент, когда объект будет в богом забытом районе. Мне же легче. Мне не страшно, но я волнуюсь. Не хочу облажаться, хочу закончить с этим всем, забрать честно заработанные деньги у Сола и отдохнуть. Не то, чтоб я устал от своей работы. Не то, чтоб она мне не нравилась. Просто, в конечном счете, даже лежать на крыше со снайперкой и разносить чужие незнакомые головы по заказу — такая же рутина, как и все прочее. Кажется, я делаю это не совсем ради себя сейчас. Я тут понял, что быть не одному — так странно. Слишком смело будет говорить, что я не один, оттого, что у меня есть Луис, но зато совершенно точно: у Луиса есть я. Чувствую себя чуть-чуть слишком преданной псиной. Плевать. Я, кажется, все так же влюблен, и этого вполне достаточно. Луис ведь хорош весь, целиком и полностью: от заученного и отрепетированного ироничного изгиба тонких губ до долгих и совсем не отрепетированных придушенных закушенным углом подушки стонов, когда мы трахаемся; он абсолютно дурной, он злоебучий психопат и убийца, он безумный, ненормальный и родной мальчик, до которого у меня и мальчиков-то ни одного не было, чего уж там, даже мыслей о мальчиках не было до того самого дня, когда мы познакомились так странно, когда я наставил на этого ненормального пистолет, и он оказался в моей машине — эта нахальная и спокойная улыбка, которой он так надёжно прикрыл тогда страх за свою жизнь — то единственное искреннее и животное, и недостаточно тщательно скрытое, что в нем вообще есть, возможно — а потом эти красивые худые пальцы на пряжке моего ремня и эти припухлые тонкие губы на моем хуе — и как же хорошо, что я не выстрелил в него тогда, что слишком охуел от происходящего, чтобы выстрелить — убей я его, что бы у меня сейчас было? То же, что и до него, наверное — только я сам, моя паршивая работа, мои грязные деньги и мои одинокие ночи. И мой алкоголизм, пожалуй. С ним я держусь в своих же придуманных рамках и, по меньшей мере, не напиваюсь больше до провалов в памяти. Думаю, мы могли бы начать все заново — не относительно друг друга, но относительно самих себя. Было бы классно. Представляю: я больше не киллер и не налетчик, у меня много денег и красивый любовник, маленькая квартира с белыми стенами и новенькая машина, не провонявшая чужой кровью. Где-нибудь не в Лос-Анджелесе, конечно. Возможно, даже не в этой стране. У меня почти полная пачка сигарет, и я доволен. Пью кофе из любимой кружки Луиса — ничем не примечательная кружка, обычная, черная, но он со своими бесконечными мелкими неврозами слишком чувствителен к таким вещам — из другой и пить не станет. Или вот еще: моет руки непременно два раза, а не один, очень тщательно. Я нахожу это все очень милым, только ему об этом не говорю, конечно. Все у нас будет, думаю я. Справлюсь сегодня со всем, заберу деньги, продам все, уговорю Луиса сделать перерыв в его обожаемой работе, а потом увезу его куда-нибудь, откуда ему уезжать не захочется. Все будет по-новому. С ним же можно по-хорошему, плевать, что психопат, плевать, что ради любопытства убивает рандомных проституток, с ним все равно нужно по-хорошему, он ведь, на самом деле — трогательный и закомплексованный мальчик (да, знаю, на пару лет старше меня, но не могу не называть его своим мальчиком), и его хрупкость и уязвимость возводятся в окончательный абсолют каждый раз, когда я его обнимаю, такого обманчиво покорного, обманчиво сабмиссивного — приторная и пряная иллюзия подчинения; он может быть и совсем другим, в нём же чудовищные запасы агрессии — для всех, кроме меня, а для меня он — только тот самый дурной и испорченный мальчик, которого можно — нет, нужно трогать, тискать в лифте, поднимаясь в мою квартиру, ставить на колени в прихожей, нежно насиловать в рот, запуская пальцы в мягкие волосы, трахать пальцами, скользкими от смазки и слюны, растягивать игрушками, облизывать всего с головы до ног, вставлять в него вибратор, брать сзади — без резины — непростительно доверчиво, усаживать к себе на колени, целовать за ухом, насаживать на себя, взяв за тонкую талию, нежно трахать, целуя в спину, поставив лицом к стене, как перед расстрелом, трахать яростно и зло, нагнув над спинкой дивана, глубоко и медленно трахать, разложив прямо на полу, чтобы вскрикивал, чтобы выгибался, помогать ему рукой, кончать в него, любить его лицом к лицу, задрав его ноги себе на плечи, целовать в губы, в щеки, в прикрытые глаза, снова кончать в него, говорить ему, что любишь — и, наверное, последний пункт этого списка — самое похабное и непростительное из всего, что я с ним делаю, но что поделать, если и правда, наверное, люблю. Наверное, к тридцати годам я научился обращаться со всем возможным оружием, только не с собственным сердцем. Я одеваюсь и стараюсь не думать о том, что мой кабель может оказаться бесполезным с человеком, у которого даже синхроразъема нет. У меня есть засевшая в голове фотография объекта, присланная Солом. У меня есть заученная наизусть дата, на которую нужно будет смотреть в его воспоминаниях. У меня есть его адрес. Мне хватит. Кроме этого у меня есть только упорство. Отвезу Луиса на море, как только получу деньги за заказ, непременно отвезу. Пусть бросит свою дурацкую работу хоть на пару месяцев, а лучше на целый год. Он так редко отдыхает. Разве что валяется с ноутом на кровати после работы и слушает свою странную музыку. Ему бы загореть немного не помешало, между прочим. Никогда не видел никого настолько бледного — он бледный до зеленоватых оттенков: мой бедный, заработавшийся Луис. Мой славный паранормальный и железный Луис, к которому и в голову не влезешь, пока он сам не впустит. Надо будет позвонить потом Циклону, рассказать, что такое вообще возможно — он просто охуеет, уверен. По радио поет Кайли Миноуг, и я, собственно, ничего против не имею. Наверное, у меня совсем плохой музыкальный вкус. Луис так говорит. А погода сегодня удивительно хороша. Все очень стереотипно — как нуарный детектив, случайно превратившийся в фарс: скрипучий лифт, деревянные полы в темных коридорах, одинаковые облупленные двери с латунными номерками — вышибаю плечом ту, что с номером 435, а меня уже ждут — сшибают с ног, бьют лбом в нос — боли нет, но от звука хрустнувших хрящей продирает наждачной дрожью вдоль позвоночника, и я бешусь, скидываю с себя чужое тело, любимый нож ложится в руку верно и спокойно, и я бью снизу вверх — два раза для верности, а потом ещё два, чтобы остановить свою паранойю — и только тогда снова начинаю дышать. У скорчившегося на линолеуме человека определенно то самое лицо указанного Солом объекта: бритый череп, злые глаза, добрые морщинки вокруг глаз, острый нос. Я, наверное, сильно облажался, ударив его ножом. Впрочем, прорвёмся. Я лезу в карман за кабелем. Свободной рукой задираю свою футболку, сцарапываю заглушку с разъема. Он ещё дёргается и хрипит, пока я занимаюсь подключением. Как неловко все вышло, в самом деле. Пальцы тонут в красном, второй конец кабеля мокнет, липнет, выскальзывает из пальцев живой рыбой, но воткнуть его в открытую рану мне все же удаётся. Циклон не врал — интерфейс действительно понятный. Хотя в этом человеке все не так, как в голове у Луиса — в нем слишком много багровой густой боли, и я продираюсь в ней, как в болоте, пока ищу нужную дату в его архивах. К моменту, когда нахожу, все его сознание уже начинает меркнуть. Это не описать словами, но я понимаю, что он умирает. Как будто зима и очень быстро темнеет на улице. Я сажусь прямо на пол, ноги не держат. Вынимаю телефон, выдёргиваю и убираю окровавленный кабель обратно в карман. Пора отчитаться. — Сол? — Ну, что там? — я не слышал его ещё таким напряженным, удивительно. — Я нихуя не понял, конечно, но этот человек в интересующий тебя день встретился с женщиной и получил от неё ключи и всякие разные адреса. — Мелисса, — задумчиво говорит Сол. — Что? — Моя женщина, мои деньги, мой товар. Все увели. Он хотя бы мертв? — Сол, ты ебанутый, — я смеюсь в трубку, — ты не сказал, что надо было выяснить, изменяла тебе твоя дама или нет. Он молчит. Потом говорит немного сдавленно: — Тебе не понять, Марк. Это было очень важно. Но спасибо тебе. Ты молодец. Другого варианта узнать правду не было. Деньги перечисляю, проверь, как сможешь. — Спасибо, Сол. — Удачи. И извини, — говорит он совсем тихо, прежде, чем отключиться, а в следующую секунду очень громко, под самыми окнами взрывается чья-то машина. Видимо, моя. Меня очень примитивно поимели, надо признать. В самом деле, никому нельзя верить. Сол сработал все, как нельзя лучше — никто, кроме меня, не мог узнать то, что ему нужно, видимо, нет у него других счастливых обладателей синхроразъемов среди знакомых — я узнал для него то, что ему так важно было узнать, а теперь я сам ему с этими знаниями живым не нужен. Мог бы сам догадаться, чем все кончится. Вот я дурак. Скоро за мной поднимутся, уверен. Лезу снова за телефоном. У меня и правда теперь никого больше не осталось, кроме тебя. — Лу, — говорю я, — Лу, ты можешь за мной приехать? Адрес сейчас скину и больше на этот телефон не звони. Он нервно выдыхает в трубку. — Да. Я отключаюсь. Сердце колотится спокойно и ровно. Пересылаю Луису отметку навигатора, убеждаюсь, что получил, размахиваюсь и бью по телефону рукоятью ствола. Мило. На всякий случай выцарапываю из обломков сим-карту. Доламываю и ее. Роюсь в вещах этого бедолаги. Денег нахожу немного, зато, кроме денег — почти полкило Датуры. Её ни с чем не перепутать, ни с героином, ни со спидами, просто ни с чем, у неё совсем другая белизна, она даже сквозь заляпанный полиэтилен слепит и обжигает. Кстати, стоит такой пакет целое состояние по нынешним меркам. Не иначе как тоже украден у Сола. Впрочем, иди-ка ты нахуй, Сол. Не обеднеешь, а мне пригодится. Они поднимаются за мной на лифте — глупый ход. Старый лифт в полупустом доме слышен слишком хорошо, и я стреляю в разъезжающуюся дверь два раза — по пуле на каждого, угадал — их все же двое — было двое, обшариваю карманы каждого — без особых успехов, конфискую только два вессона — и спускаюсь по лестнице пешком. Луис добрался очень быстро, я и не ждал. Вернее, Луис и его глупая пижонская красная машина. Ну как на такой уходить от погони? Надеюсь, нас не так скоро хватятся. Луис смотрит на меня с каким-то непонятным страхом. Он даже бледнее, чем обычно, а я думал, это уже невозможно. — У тебя кровь на лице, Марк. Эти его огромные синие глаза. Как хорошо, что я в итоге не мертв, правда. — Ага, — вытираю нос рукавом куртки, по рукаву тянутся красные полосы, — это хуйня. Все пошло не так, Лу. Меня так подставили, поверить не могу. Он судорожно сжимает руль. — Марк, я не хочу умирать. Я улыбаюсь ему. — Сдурел что ли? Мы не умрем. Просто блять сиди и рули, ни о чем не беспокойся. Чем дальше уедем — тем лучше. Он не отвечает. Я поворачиваюсь и смотрю на его угловатое и невозможно родное лицо, а он смотрит на дорогу очень напряженно и очень серьезно. — Мужик, я тебя так люблю, — говорю я и слежу за ним — он моргает чаще обычного. Ну ты еще расплачься, в самом деле. — Я только не знаю, как я могу это доказать, но так люблю, ты бы знал. Он смотрит очень, очень серьезно перед собой. Проскакивает на красный. Ничего. Скоро выедем на трассу, а там уже можно разогнаться как следует. Скоро нас здесь не будет. — Марк, не надо ничего доказывать, — неожиданно говорит он, не отвлекаясь от дороги, — Я знаю ведь все, знаю даже, что ты из-за меня во всю эту хуйню ввязался. — Не из-за тебя, глупый. Ради тебя же. Хочу, знаешь ли, в отпуск поехать. С тобой вдвоём. Я, правда, денег срубил меньше, чем рассчитывал, но для начала хватит. Переживешь годик без любимой работы, а? — И куда бы ты хотел поехать? — спрашивает он почему-то шепотом. — Да куда захочешь. Я вот, для начала, хочу на море. Никогда на море не был, между прочим. Снимем там хижину без дверей, с тарантулами и сороконожками, будем трахаться и упарываться местным пойлом с утра до ночи, пока не надоест, а потом поедем куда-нибудь ещё, куда в голову придёт с перепоя. Луис нежно оскаливается. — Может, без тарантулов? — Всё, что захочешь. У него очень красивые руки. Очень худые и невозможно красивые. Когда он при мне этими руками переключает передачи, когда придерживает руль самыми кончиками этих длинных пальцев, у меня в сердце тоже передачи переключаются, вероятно. По крайней мере, разгоняется оно от этого зрелища очень неплохо, не хуже его красной пижонской машины прямо сейчас. Спим мы прямо в машине, свернув на недостроенную дорогу. Глупая его модная машина — места куда меньше, чем в моей. Ну, хотя бы сиденья раскладываются. Он не спит, лежит с открытыми глазами. — Тебе страшно? — спрашиваю я. Он молча прижимает мою голову к своей груди, трогает мой затылок кончиками пальцев, тихо дышит мне в волосы — что это, если не любовь. — Нет. Неудобно только. Ноги не вытянуть. — Знаю, Лу. Потерпи. Все теперь будет хорошо. Он кивает — несильно ударяется подбородком об мою голову. Я укладываю его на спину, целую в щеки, в шею, в колючий подбородок, в висок, и его сердце размеренно колотится мне в ладони через футболку, я говорю, видишь — мы не умрем, не сегодня, видишь — я с тобой, и он целует меня, лихорадочно, но не напуганно. Я снимаю с него одежду — чертовски неудобно, бьюсь головой об крышу машины при каждом движении, но это не важно — раздеваю его и почти слепну, потому что слишком уж он хорош, потому что я никогда не привыкну; и я лезу вниз, развожу ему бёдра, приподнимаю — сгибы его худых коленей ложатся на сгибы моих локтей так правильно, как подогнанные, так по-родному — и я наклоняюсь, трусь щекой, облизываю, целую, снова лижу, и он всхлипывает и изгибает спину, толкаясь мне в горло; мой собственный хуй стоит уже до боли, а я все лижу и заглатываю, как одержимый; одержимость — вообще очень подходящее слово для всего, что у меня к нему есть — я влюблён во вкус его смазки, влюблён в тонкую кожу за его ушами и в крошечную темную родинку на его левом боку и в каждую отдельную асимметрию его лица и тела; я думал, плохо быть одержимым чем-то, но с ним никаких проблем, а если и есть проблемы, то даже в них я влюблён, и всё в нём такое родное и не приедающееся — как может приесться этот короткий стон, которым он реагирует на мой старательно обслюнявленный палец в себе — неглубоко, для начала достаточно — как же я его всего наизусть уже выучил; я быстро учусь ради тебя, видишь? я очень стараюсь не делать тебе больно — во всех смыслах. Он осторожно двигает бёдрами, и я возбуждаюсь на него болезненно и сильно, склоняюсь к нему и целую в губы — он в ответ кусается, и это тоже привычно, я знаю — он не специально. У него пьяные адреналином глаза, и он уже стонет в голос, он зажимает себе рот ладонью, и я отнимаю эту ладонь от его рта свободной рукой — хочешь стонать — стони, кричи, говори все, что хочешь говорить, потому что у меня встаёт даже на твой голос — и он прячет лицо, упираясь носом мне в шею. Я переворачиваю его на живот и целую в спину, и он тут же вздрагивает и приподнимается на локтях, трется об меня задницей, и у меня ноет сердце от нежности, когда я медленно вставляю ему, потому что он, кажется, в этот момент говорит, что любит меня — неразборчиво, опустив голову, но совершенно точно — говорит, и это победа; в голове как будто опрокидывается чашка кипятка — становится жарко, тропически жарко и радостно; я говорю ему — я тебя тоже, накрываю его судорожно сжатые кулаки своими раскрытыми ладонями и жду, и сердце снова ноет несмазанным дверным косяком — он впускает меня в себя — теперь окончательно, и это самый глобальный акт доверия, какой только может случиться он подаётся мне навстречу почти сразу, он не сопротивляется, он дышит громко и размеренно; я не знаю, что с моей ориентацией, возможно, для неё нужно отельное слово — Луисосексуализм, потому что никогда и никого я ещё так не хотел; медленно, как будто двигаюсь под водой, держусь, как могу, держусь за его бёдра, худые, иссушенные спидами, и невероятно любимые, и он стонет, толкаясь мне в ладонь, пока я толкаюсь в него, и запрокидывает голову — эстетично, очень кинематографично — Лу, можешь представить кино про нас двоих и про это вот все? — я не знаю, что это, если не любовь; он очень красивый, очень цельный, очень гармоничный, и у нас все непременно будет хорошо, по-другому уже и нельзя.