Пошел к черту

За окном падали крупные хлопья снега. Слипшиеся комья из снежинок. Так празднично. Месиво из красоты и уникальности, разрушаемое одним прикосновением. Грег отхлебнул еще виски, не отрываясь от потертых клавиш. Мало что в такие дни работает допоздна, но если очень постараться и заплатить кому нужно, то можно урвать часок в пустом зале, пока крайне занятые менеджеры по клинингу делают свое дело. Привычные мелодии ласкали пальцы, почти бездумно бегающие по клавишам. Привычка — великая сила, заставляющая повторять одни и те же действия, пока они окончательно не осточертеют. Но плюс музыки был в том, что, в отличие от людей, она никуда не денется. Есть, конечно, шанс оглохнуть, но в медкарте, закрытой по факту смерти владельца, он числился в самом конце. Да и какая к черту разница? Музыка все равно никуда не денется. Грег посмотрел на стакан, в котором плескалась янтарная жидкость. Янтарь. Эмбер. — Пошла к черту, Эмбер, — резюмировал он, делая большой глоток. "Тихая ночь", третья вариация которой уже пошла по кругу, была действительно тихой. Тишина, если не считать скрипа мокрой тряпки, которой усталый бармен протирал бокалы в баре на другом конце зала, и звука рояля, окутывала, как вполне состоявшаяся изоляционная обмотка. Викодина не было. Это было печально. Был виски. Это было неплохо. Уилсон умер. Грег на секунду замер. Его пальцы повисли в воздухе, едва касаясь клавиш, словно в недоумении, что им нажимать дальше. Фаланги растерянно дрогнули, загребая тишину. Но виски в бутылке еще не кончился. Наполнив стакан, он повертел его в руках, глядя на то, как отблеск гирлянд с улицы бросает блики на колышущуюся поверхность. — Все идиоты умирают. Некоторые — весьма охотно, — Грег фыркнул, дернув уголком рта в неестественной полуусмешке. — Пошел к черту, Картер. Сделав еще один глубокий глоток, он небрежно отставил стакан и протер ладонями лицо. Затем размял суставы и вернулся к еще не сыгранным хоралам. Все люди уходят. Так или иначе. Предают, устают, тупеют, теряют интерес, здоровье, конечности или и того глупее — умирают. Он заиграл громче, рассыпаясь легким перезвоном верхних нот после серии басовых аккордов. Виски задрожал от настойчивых вибраций, задевая стеклянным дном металлические петли. Грег сделал еще один глоток. — И ты, Лиза, пошла туда же. Все идите к дьяволу, — он скривился, добавив чуть тише: — И мне без разницы, что его не существует. Кто-то хлопнул дверью. Послышались далекие от мелодичности шаги, а затем и голос их обладателя: — Эй там, мы закрываемся, давай на выход. Грег бережно закрыл крышку и подхватил свои пальто, шарф и палку. Люди уходят, а музыка — нет. На улице падали крупные хлопья снега. Их можно было бы ловить ртом, если не боишься получить фарингит. Грег не боялся. Веселые гирлянды и праздничная шумиха привычно угнетали, особенно четко расчерчивая существенную разницу между ним самим и всем остальным миром. В парке было не лучше. Припорошенные дорожки чуть похрустывали под подошвами зимних кроссовок, знаменуя конец тысячам уникальностей, о которых никто никогда не узнает. Дойдя до стола, за которым летом любители настольных игр предаются разнузданному буйству жизни, Грег разлегся на нем, опрокинувшись на спину и раскинув руки в стороны. Звезд не было видно. Только засвеченное праздничными огнями бело-серое марево, нависшее совсем как обивка с внутренней стороны крышки гроба. Усмехнувшись этой мысли, он отхлебнул из бутылки, прихваченной из паба. — Счастливого Рождества, Джеймс, — Грег поморщился от боли в ноге, разнывшейся от соприкосновения с холодным металлом, и закрыл глаза в глухой надежде, что ему не придется открывать их снова, когда забредший в парк полицейский, бродяга или влюбленная парочка решат проверить, жив он или уже дал дубу. — И пошел ты к черту.