Чистое сердце

Можно спастись, если уйти, и можно спасти, если вернуть, но в сторону игры на деньги и смерть. Хороший человек идет на войну. Е.Г.

На каждую сотню таких, как они, рождался один такой, как я, поэтому мы заведомо были в подавляющем меньшинстве. Существующее положение вещей могло сколько угодно казаться скольким угодно из нас несправедливым, но с ним можно было только смириться. Либо не смириться и трепыхаться в бесполезной борьбе. Опять же, сколько угодно, это могло лишь забавлять, либо, максимум, немного злить. Но еще лучше это служило подтверждением того, что большинство право. Этакая наглядная демонстрация агрессивных настроений неконтролируемого меньшинства. О том, что агрессия растет прямопропорционально насильственному подавлению, с той стороны никто не задумывался. Мне было девять, когда меня нашли и забрали. Девять лет неизвестности - это много, но я знал и тех, кто не привлекал внимания намного дольше: тринадцать, пятнадцать, семнадцать. После совершеннолетия скрываться становилось проще, достаточно было ничем не выдавать того, что ты есть тот, кто ты есть. А вот подростков высматривали, трясли, проверяли по поводу и без. Я спалился глупо, как и многие дети, в общем-то. Одно дело - знать по чужим словам, что тебе надо быть тише воды, ниже травы, другое - понимать это собственным умом, который в таком возрасте на это еще не способен. Что там ум, происходящее вокруг кажется тебе одной большой игрой, а игру, как известно, всегда можно прекратить, начать сначала или, на худой конец, руками изобразить над головой уголок и сказать: "Я в домике". Восемь лет назад мой старший, недосягаемо великолепный (на тот момент ему было одиннадцать, и он умел лихо свистеть через два пальца, что автоматически делало его невероятно крутым) товарищ попросил меня зажечь спичку, не прикасаясь к ней, и я зажег. Так уж вышло, что с детства я не выделялся особыми талантами, но снискать дворовое уважение мне, как и любому мальчишке, очень хотелось. Я не брал ни выдающимся умом, ни спортивными достижениями, даже внешностью был награжден весьма посредственной: стриженные под машинку русые волосы, маленькие, невыразительные глаза, сказать больше обо мне было нечего. Иногда, за просмотром детективных фильмов или передач, я думал о том, что даже если меня объявят в розыск, то никто не сможет назвать особых примет. Злая ирония была в том, что то, чем я мог бы выделиться, демонстрировать было нельзя. Слово "несправедливость" засело в голове, и еще не раз на протяжении жизни я к нему возвращался, так или иначе. Сейчас уже нетрудно догадаться, а тогда было невероятно сложно поверить, что мой товарищ, этот великолепный свистун, был провокатором. И ведь мне не раз говорили, что такие люди есть, ими может оказаться кто угодно, даже брат, сестра или лучший друг, но толку от этого столько же, сколько от россказней о маньяках, заманивающих детей конфетами и котятами. Будешь кивать и клясться, что никогда за ними не пойдешь, а в реальной ситуации поведешься. Вот так банально, в погоне за славой и справедливостью, жертва собственной доверчивости, то есть, я, и оказался в Доме Милосердия, где должен был провести всю свою жизнь, потому что то, что будет после - не жизнь вовсе. Гай Ашер, будем знакомы.