Чистое сердце

Если взглянуть на список правил пребывания в нашем милдоме, то можно заметить, что он включает в себя довольно мало запретов, и все они, в основном, распространяются на наши отношения с миром по ту сторону забора. Отношения эти очень просты: их не должно быть вовсе. Не покидать территорию, не контактировать, упоминать - сколько угодно, но пытаться приблизиться - никогда. В остальном жили довольно свободно для закрытого учреждения. Наверное, именно в этом и заключалось вынесенное в название милосердие. Вроде как во враждебном большом мире вас бы порвали, а здесь даже пользоваться вашими способностями почти не запрещают. В общем, нас сразу растили с пониманием того, что мы особенные. А еще лучше сказать - больные. Потоп, мор, бубонная чума, проказа, маги. Человечество всю свою историю от чего-то страдало и страдает. После нас тоже что-нибудь будет, если мы вообще искореняемы. -Гай, ты псих, - в день моего совершеннолетия простонала Маришка, закатив глаза и оттянув пальцем нижнее веко, от этого ее лицо приобрело страдальческий и жутковатый вид. Это можно было бы счесть за комплимент, будь ее тон несколько другим. Некоторыми психами восхищаются, их безрассудство завораживает, но мое безрассудство - не безрассудство. Я просто сижу в нашей с Юргеном комнате на своей кровати, и читаю книгу за два шага до своего усмирения. -Привыкаю понемногу, - криво усмехнулся я, закладывая пальцем страницу. Маришка раздраженно цыкнула. Смотреть на нее прямо я избегал. Не знаю, в чем дело, но мне было трудно. Может быть, я боялся того, что начну болеть сожалением. Успешно убедивший себя в том, что мне почти нечего терять, в глубине души я знал, что это не так. -Ты пропустишь прощальную, - сказала Маришка, и в ее вопросе не было вопроса, только сердитая констатация. Я пожал плечами, и это было равносильно кивку. По повисшему молчанию можно было догадаться, что не только мне нечего сказать, но и ей тоже. Однако по тому, что Маришка все не уходила, было ясно, что она хочет услышать что-то еще. Например, что я вдруг передумаю, или хотя бы выверну перед ней наизнанку душу. Мне пришлось признать, что я начинаю злиться, когда я услышал скрежет собственных зубов и почувствовал прикосновение ногтей к ладоням. Разжав зубы и руки, я выдохнул, смахивая с колен книгу, заложенную страницу в которой все равно уже потерял. -Слушай, проблема не в том, почему я не пойду, - я взял короткую паузу, в течение которой решал, куда деть взгляд, - а в том, почему пойдут остальные. На мой взгляд, прощальная ночь - крайне циничное мероприятие. Как поминки до смерти. На тебя смотрят уже, как на живой труп, и эти несчастные выдавленные улыбки сквозь облегченное: "Это пока еще не со мной" приводят в бешенство похлеще, чем злые, но честные насмешки неприятелей. Маришка опустилась на край моей кровати, руками разгладив складки на длинной зеленой юбке. Я смотрел на эту юбку, на руки, на сделанную под серебро цепочку на тонком запястье, и понимал, что скоро все это станет для меня просто набором деталей, конструктором: "Собери воспоминания и ничего с этого не почувствуй". Ради этого мне следовало посетить прощальную? Собрать больше деталей? Или дать выход чужой нереализованной сердобольности? -Потому что должно остаться что-то хорошее, - проговорила Маришка глухо, и мой взгляд поднялся следом за охваченной серебряной цепочкой рукой к ее ключице. -Тебе или мне? Пересилив себя, я поднял на нее глаза, столкнулся с ее острым, насквозь прошивающим взглядом, и чуть не завыл от боли. Почему я просто до сих пор не вышел в окно?