Чистое сердце

Скажу сразу: прощальную ночь я бы все-таки, не сложись сами обстоятельства иначе, не пропустил. Элементарно бы сдался, не уговорам и не собственному скрытому желанию, просто я отчетливо чувствовал: они, те, что вскользь интересовались и в лоб просили, боятся. Боятся, что история годичной давности повторится с другим человеком. Стоя на своем месте и представляя себя на чужом, я думал, что они неправы ни в чем и ни на йоту. Во-первых, не знаю, почему все решили, что мы с Янушем похожи. Аргументировать это нашей близкой дружбой было нельзя, чаще всего притягиваются именно противоположности. Так или иначе, я мог со всей ответственностью заявить, что не планировал тихого, в отсутствие ушедшего прощаться большинства, самоубийства, однако никаких доказательств, кроме моего честного слова, у меня не было. Во-вторых, даже если бы это было не так и у меня в кармане лежало заготовленное лезвие, отбирать его у меня было бы бессмысленной жестокостью. Предпочесть смерть жизни после усмирения было, по правде говоря, несложно. Сама процедура стара, как мир. Как именно выглядит и ощущается процесс, я не знаю, не испытавшие находятся в неведении, а прошедшие через него об этом, по существующему приказу, не болтают. Они вообще чертовски покорные, как овечки. В общем, результат таков: загадочная процедура уничтожает в испорченном человеке его опасную для общества болезнь. Магии в нем остается не больше, чем в старом дырявом валенке, то есть, вообще не остается. Если бы этим все ограничивалось, многие не глядя подписали бы добровольное согласие, может быть, в их числе оказался бы я. Не будь здесь одной крохотной детали, маленького побочного эффекта. Я уже говорил про валенок? Вспомним, чего еще у валенка нет: воли, воображения, желаний, эмоций. У усмиренного ничего этого тоже нет. Достоверно неизвестно, с чем это связано и почему происходит такой странный сбой. Говорят, хотя все реже и реже говорят, что ученые стараются решить эту проблему, но мне кажется, что не стараются. С точки зрения государства, бывшие опасные выродки становятся идеальными его гражданами. С точки зрения самих усмиренных - нет у них никакой точки зрения. Ну и догадайтесь, чье мнение можно не брать в расчет. Утром Маришка со мной не разговаривала, и это был первый подобный случай за очень долгое время. В детстве она очень часто выражала таким образом свою обиду, молчание было громким, демонстративным, она специально крутилась на виду, не давая забыть ни о себе, ни о том, что она все еще не простила. Позже эта черта мягко сошла на нет. А тут вот снова. Мне понадобилось несколько часов наблюдения для того, чтобы понять: это другое. Маришка старалась заранее попрощаться со мной. Не испортить себе впечатление в последний момент, перед тем, как меня, так или иначе, не станет. Ей хотелось бы запомнить меня таким, каким я буду на прощальной, но раз меня там не будет... "Я приду" написал я на клочке бумаги и передал в соседний ряд. Она не только не прочитала, но и даже не взяла: шепнув вопрос на ухо передающему, который кивнул в мою сторону, она покачала головой. Передающий повернулся ко мне и слегка развел руками: ничего не могу поделать. После окончания урока я кинулся ей наперерез, надеясь поймать, пока она не вышла из класса, но зацепился ногой об лямку чужого рюкзака и чуть было не растянулся в проходе. Пока я выпутывался, зеленая юбка исчезла в пестрой толпе. "Я приду" - нацарапал я гвоздем во всю ширину Маришкиной двери, полтора часа прождав ее около ее двери, пропуская обед. Я не сразу понял, что в этот момент в корпусе я был один. Донесшийся с улицы крик обратил мое внимание на застывшую в помещении тишину. Это не было молчанием притихших людей, это была стерильная тишина отсутствия. Я посмотрел на окно, через которое на таком расстоянии видел лишь верхушки деревьев, и оно в моем подсознании болезненно для глаз замерцало, как на засвеченном кадре. Подойти к нему, чтобы посмотреть вниз, я смог только медленно, та иррациональная часть меня, желающая игнорировать все, что лишает ее спокойствия, не слишком хотела знать, что там происходит. В следующий момент перед глазами полыхнуло, в грудь ударила чистая, словно и не встретившая на пути препятствий сокрушительная сила, швыряя меня в противоположную стену, и прежде, чем потерять сознание, я запоздало услышал низкий, глухой, как пушечный выстрел, грохот. И еле слышимый, почти мелодичный на его фоне звон стекла. Как выбирался - помню плохо. Двигался, как в густом киселе, приглушившем звуки до ощущения заложенной в уши ваты, выгребал из этого плотного липкого воздуха, вдыхая его с трудом и отвращением. В голове стоял самолетный гул, конечная цель плясала перед глазами, оказываясь то правее, то левее, то вовсе исчезая, ускользая от балансирующего на грани отключения сознания. Мне нужно было спуститься и выйти. Два лестничных пролета и висящая на одной петле дверь. Здание внутри пострадало несильно: не осталось целых стекол со стороны двора, кое-где по стенам пошли легкие трещины, пол припорошило каменное крошево. Вопрос: "Что произошло?" начинал меня догонять, но пока только стукался изнутри о черепную коробку, и не доходил, клубки спутанных мыслей катились мимо меня. Вывалившийся за дверь, я не был готов ни к чему, но к тому, что я увидел, я не был готов вдвойне. К нам пришли очень неожиданные гости.