The Art of Being Extraordinary

Автор рекомендует перед прочтением этой главы включить Breathe Me by Sia и To Whom it May Concern by The Civil Wars ___________________________       Эмма лежала на кровати Реджины, переплетя их пальцы. Они обе уставились в потолок, смотря, как свет луны играет на потолке. Они часто так делали.       – Помнишь, как мы с тобой лёжа под звёздами, играли в игру «правда»? – Реджина улыбнулась, всё так же продолжая смотреть в потолок. Эмма чуть улыбнулась, это воспоминание стояло у неё перед глазами. Они часто с Реджиной лежали на покрывале на улице, изливая душу друг другу.       – Я помню. Ты рассказывала о себе дурацкие факты, но меня вынуждала раскрывать мои самые потайные секреты.       – Но, в итоге, я всё равно тебе всё рассказывала.       – Ага, так и было, – Эмма повернула голову, всматриваясь в такие любимые карие глаза.       Они лежали в тишине, их ладони нежно тёрлись друг об друга. Всего лишь для того, что бы касаться друг друга, и ничего больше.       – Эмма?       – М-м-м?       – Иногда, я делаю вид, будто мы с тобой зачали Генри.       Эмма хихикнула.       – Я всегда придумывала какие-то причины, чтобы втянуть тебя в разговор на собрании родительского комитета.       – Однажды я попыталась сыграть в вашу с Генри игру: засунуть как можно больше виноградин себе в рот.       – Да, ну, – Эмма приподнялась на локтях.       – Серьезно, однажды, когда никого не было дома. Правда, у меня получилось засунуть только семь виноградин.       По некоторым странным причинам, это был своеобразный вызов Эмме в этой игре с виноградинками. В горле образовался ком. Эмма вернулась в прежнее положение и снова уставилась в потолок.       – Иногда я чувствую себя неполноценной, потому как не в состоянии сделать то, что могла бы сделать, будь у меня две ноги.       Реджина открыла рот, чтобы запротестовать, но она вспомнила о единственном правиле, которое они с Эммой установили в этой игре. Они не могут приуменьшать или преувеличивать правду друг друга. Они никогда бы не позволили себе сказать такое кому-то, если бы это не было правдой.       – Я ненавижу ту стрижку, которую ты разрешила Генри, - добавила Реджина, когда её нижняя губа начала дрожать. Она была на пределе своих возможностей.       В конце концов, всё это свелось к стрижке и испытанию с виноградом.       Эмма поджала губы, пытаясь справиться с самообладанием. На глаза наворачивались слёзы.       – Тогда в следующий раз ты пойдёшь с ним. Ты просто обязана будешь пойти с ним в следующий раз, ладушки? Ты должна там быть. Меня очень легко убедить, когда дело касается его волос, – хрипло сказала Эмма, понимая, что шансы на то, что в следующий раз Реджина пойдёт с Генри на стрижку, просто мизерные.       Они молчали, смотря на мерцающий лунный свет.       – Я не хочу умирать, – прошептала Реджина, не сдерживая слёз.       Всхлип прорвался сквозь горло Эммы, и она крепко сжала губы, заставляя последующие всхлипы остаться только там, где они и должны быть – в ходившей ходуном груди.       – Боюсь, я не выживу без тебя.       Поверх больничной простыни, лежали их переплетённые пальцы. Они крепко сжимали пальцы друг друга, чтобы дать друг другу понять, что они пока ещё вместе.       - Ты должна. Только богу известно, как подстрижётся Генри, если ни одной из нас не будет рядом, – попыталась рассмеяться Реджина. Она изо всех сил старалась поднять дух Эммы; старалась отвлечь её от всего, что сейчас происходило; старалась делать всё то, что делала для неё блондинка все эти годы.       Эмма позволила собой манипулировать. Как же сильно она хотела, чтобы этот разговор и вправду был о стрижках.       – Он, скорее всего, сделает себе ирокез с бунтарскими полосками вокруг него. Боже, кто вообще надоумил его на эту сумасшедшую мечту? – она тряхнула головой, слёзы катились к горлу.       Реджина изо всех сил старалась улыбнуться. Она знала, что когда дело касается Генри и его рассказов, то Эмма была его самой большой поддержкой и защитой.       Она никогда не отказывала ему в редактуре. Она никогда не препятствовала тому, чтобы он попробовал себя в чём-то ещё. С тех пор, как ему было десять, Эмма работала с ним, помогала ему, подталкивала его к осуществлению его мечты.       – Скорее всего, его сумасшедшая мамочка, – сказала Реджина, почувствовав, как её веки тяжелеют, и она проваливается в сон. Эмма гладила руку Реджины, удивляясь тому, что брюнетка бодрствовала так долго, учитывая то количество обезболивающих, что ей вкололи, – и я думаю, что мы с тобой прекрасно знаем, что уж точно эта сумасшедшая – не я… – пробормотала Реджина, проваливаясь в сон.

***

      – На следующий день, Эмма проснулась от пищащего сигнала монитора моей мамы. По-видимому, этого было достаточно, чтобы сбежались все медсёстры. Я спал на диване, когда они ворвались в палату. Казалось, будто всё происходило в замедленной съемке. Они проверили жизненно-важные органы моей мамы, сменив внутривенный венозный катетер. Я поднялся с дивана, желая остановить их; желая убедиться, что с мамой всё в порядке. Я почувствовал, как Эмма обняла меня сзади. Я начал плакать, чувствуя, как моя мама покидает меня. Я знал, как Эмма хочет рвануть к моей маме и умолять её остаться жить. Она хотела этого больше всего на свете. Я знал, что она хотела сломаться так же, как это сделал я. Но настало её время быть сильной. Настало время, чтобы она защищала меня, так что она обвила руки вокруг меня.

***

      – Эмма, если вы всё ещё уверены в том, чтобы пожертвовать вашей жене поджелудочную, мы должны немедленно вас подготовить к операции, – забежал в палату доктор. Эмма кивнула и спрятала лицо в волосах Генри. Она всё ещё обнимала его. Генри чувствовал, как плакала Эмма.       – Генри, я должна…       Генри посмотрел на Эмму и видел её глаза. Он помнил о просьбе мамы и о своём отказе. И в этот самый момент он знал, что был прав, сделав это. Комок застрял в его горле, он напрягся, пытаясь уверенно сказать:       – Я знаю.       Эмма посмотрела ему в глаза, подумав о том, что как же он похож на Реджину. Она притянула его в объятие, которое, казалось, перенесло их в другой мир всего лишь на секунду.       – Я люблю тебя.       – Я люблю тебя, мам.       – Эмма, нам надо идти, – голос доктора разрушил их созданный мир, и Эмма оторвалась от Генри. Она смотрела на него даже тогда, когда выходила из палаты.       Остановившись возле двери, Эмма прошептала:       – Увидимся после операции, – расплакалась она, а затем исчезла в коридоре.       – Хорошо, – прошептал Генри вскоре после того, как она ушла.

***

      Я посмотрел в толпу, нервно закусывая внутреннюю часть щеки:       – Тринадцать лет, четыре месяца и три дня «П.Э.»: обе мои мамы попали в операционную, – я посмотрел на свои ноги, желая в этот момент убежать подальше, скрыться из виду.       – Тринадцать лет, четыре месяца и четыре дня «П.Э.»: тело моей мамы начало отторгать трансплантат. Эмма всё ещё не проснулась после операции, – я посмотрел на свет, проклиная его за то, что он почти весь светил на меня.       – Тринадцать лет, четыре месяца и пять дней «П.Э.»: моя мама умерла, – я разревелся. Я попытался руками прикрыть лицо и успокоить себя, но у меня ничего не выходило.       – Тринадцать лет, четыре месяца и шесть дней «П.Э.»: умерла Эмма, – я вовсю плакал, не обращая внимания на толпу.       – Они толком не могли объяснить по какой причине Эмма так и не пришла в себя после операции, но я знал, – я горько улыбнулся, мои глаза были красными от слёз, - она обиделась на мою маму за то, что та умерла первой. Эмма всегда говорила ей, что именно она должна уйти первой. Она всегда говорила, что моя мама сильнее её.       Я сконцентрировался на дыхании, пытаясь глубоко вздохнуть, прежде чем продолжить:       – Так, теперь вы понимаете, что в этом есть смысл, – заикался я, – потому что они настолько сильно любили друг друга, что, действительно, не смогли жить друг без друга.       В груди всё сжалось, было такое чувство, что меня кто-то бьёт.       – Но в тот момент, я ненавидел их, – я громко плакал, дыхание перехватило в груди, – я, правда, их ненавидел. Я рассердился. А как я мог не сердиться?       – Потому что, ну, как они могли бросить меня? Как они могли оставить меня здесь? – я схватился за трибуну, склонив голову, пытаясь глубоко дышать, – той ночью в больнице, я задавался этим вопросом снова и снова. Как они могли оставить меня? И я задавался этим вопросом постоянно, пока не нашёл дневник моей мамы, и понял, что это неправда - они не оставили меня.       Я вытер слёзы. Пару секунд спустя, глаза были снова влажными от слёз.       – Той ночью, я должен был забрать из палаты все их вещи. В основном это была одежда, ключи от машины, но среди всего этого, я обнаружил кожаную книжку. Маленькую кожаную книжечку,– я фыркнул, а затем вытер слёзы, поскольку из-за них ничего не видел, – когда я открыл её, я не ожидал увидеть в ней ничего супер важного или ещё чего-то такого, но пролистывая её, понял, что моя мама писала маленькие записки, описывала каждый день с тех самых пор, как она встретила Эмму. Она каждый день писала в этом дневнике, и, судя по тому, что иногда почерк отличался в её записях, могу с уверенностью сказать, что там и Эмма руку приложила. Судя по всему, они записывали всё, что происходило в нашей жизни с самого начала. И чем дальше я листал дневник, тем больше я замечал упоминание своего имени. Мама писала обо мне своим аккуратным красивым почерком, а Эмма – крошечным зубчатым.       Я вытер глаза снова, взглянув на Пэйдж в первом ряду, её лицо было таким же распухшим и мокрым от слёз, как и моё.       – В том дневнике, они писали обо всём. Иногда они писали вместе, а иногда они оставляли записки друг для друга, – я раскрыл ту самую жалкую помятую бумажку, с которой я и начал рассказ, но потом забросил. Я всё же начал с неё читать:       «2 Мая, 2002. Сегодня, у Генри во рту поместилось двадцать четыре виноградины. Скорей всего, это самая бессмысленная игра, в которую я когда-либо играла, но я, правда, не могу объяснить, почему она столько значит для меня. Я горжусь им. Я горжусь всем, чем занимается Генри. Малыш, он такой замечательный. Полагаю, что я никогда не перестану гордиться им».       «12 Октября, 2008» – я прочитал на бумаге, - «сегодня Генри впервые назвал Эмму – мамой. Она выглядела удивлённой, и она ей и была. Мы-то с Генри знаем, что она давно стала его мамой».       Я вытер слезу, а затем перешёл к прочтению следующей записки:       «10 Июня, 2014. Когда Генри сегодня пришёл домой, я поняла, что он превратился в мужчину. Я не знаю, почему это умозаключение пришло ко мне весной, ведь он всего-навсего сидел и смотрел телевизор, но когда я посмотрела на него, я больше не видела в нём маленького мальчика. Иногда мне становится интересно, как настолько прекрасное может у меня быть. Он такой умный, смышлёный, яркий, в нём столько всего хорошего. Единственное, что я хочу, так это то, чтобы он нашёл подходящего человека, который будет это ценить и беречь».       Я посмотрел на аудиторию.       – И так всю книгу. У них вся книга в рассказах обо мне. Они перенесли всю нашу жизнь в эту книгу. И когда я держу её, я чувствую, будто они всё ещё здесь, – я поднял голову вверх, в надежде, что мои мамы в порядке. Где бы они ни были, мне нужно, чтобы они были в порядке. И, возможно, только, возможно, они смотрят вниз на меня и надеятся, что я также в порядке, – когда мне было десять, я сказал Эмме о том, что буду самым счастливым, если мне удастся увидеть любовь собственными глазами. И я увидел её.       Как бы я не старался сдерживать слёзы, у меня ничего не получалось. Я разревелся, как маленький ребёнок.       – Я видел, насколько сильно они любили друг друга. Так сильно, как два человека могли любить, но когда я взглянул на книгу, понял, что они дали мне больше, чем это. Они дали мне намного больше, чем это, поскольку за всё это время, что они любили друг друга, они также сильно любили и меня. Они не просто позволили мне увидеть любовь, они мне её подарили, – я посмотрел в зал, где сидели сотни людей, сотни людей, которые скорбели по моим мамам. Взглядом я прошёлся от места к месту, пока не дошёл до последнего ряда. Свет там был тусклым, было больше свободного места, и я увидел их. Я увидел Эмму, её блондинистые волосы были растрёпаны. Её рука лежала на спинке кресла позади моей мамы. Мама, скрестив ноги, сидела рядом с Эммой, одетая в свой любимый тёмно-синий пиджак. Её голова лежала на плече Эммы. Они пристально смотрели на меня и счастливо улыбались. Я мог видеть, как блестели их глаза, несмотря на темноту. Я позволил себе улыбнуться. Не отрывая взгляда от них, я продолжил:       – Я знаю, что обещал вам самую величайшую историю о любви, которую вы когда-либо слышали. И когда я начал вам о ней рассказывать, я полагал, что говорю о них, но, правда, такова, что в действительности я говорил о нас.       Эмма провела рукой по волосам Реджины. Брюнетка подняла голову и в течение той секунды, что они смотрели друг на друга, я знал, что они гордятся мною. Эмма поцеловала Реджину, её губы прижались к волосам, и они снова вернули своё внимание ко мне и широко улыбнулись. Эмма медленно кивнула, поощряя меня продолжить. Она так делала всю мою жизнь: поддерживала меня и заставляла заканчивать то, что я начал.       – В конце дневника, на последней странице, я нашел записку, которую Эмма оставила для моей мамы. Она была датированна за день до операции, – я неохотно оторвал взгляд от своих мам, чтобы прочитать записку:       «Однажды, маленький мальчик сказал мне, что любовь может и не быть бесконечной, но вот способность к любви – может. Он ошибался, Реджина, потому что любить тебя – это самая бесконечная вещь, о которой когда-либо я знала. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый год нашей совместной жизни наполнен такой несдержанной любовью, что она заполняет мою собственную бесконечность.       Ты можешь сделать это? Иметь несколько бесконечностей? Если да, то тогда я хочу одну для тебя, меня, и Генри, чтобы мы все были рядом, чуть ниже звёзд. Мы будем там жить вечно.       Генри станет писателем, будет описывать звёзды своей красноречивостью. Ты будешь одета в тот костюм зефирки, который ты так презирала. А я просто останусь собой, потому что даже если у меня и будет бесконечность, я ничего в ней не изменю. Возможно только, у меня будет две ноги».       Я посмотрел в конец зала и понял, что мои мамы ушли. Те места, на которых они сидели, были пусты. Я заплакал, вернув свой взгляд на первые ряды. Я видел свою невесту. Я видел своих дедушку и бабушку. Я видел Вьющиеся Волосы и нашу соседку. Я видел Кэтрин и маминых сотрудников. Я видел учителей из школы Эммы. Я посмотрел по левую сторону от сцены. Точка, которую я так старался всё это время избегать. Я сделал несколько шагов и положил руки на два гроба, зная, что мои мамы там. Я склонил голову, позволив солёным слезам упасть на деревянные поверхности. «Я люблю вас» прошептал я своим мамам. «Я люблю вас» повторил я снова, чтобы удостовериться. Я вернулся обратно на сцену и, подойдя к трибуне, поправил микрофон.       – Все мы здесь из-за них. Все мы здесь, потому что, так или иначе, они повлияли на нашу жизнь. Я провёл много времени, думая о том, что же всё-таки значит «экстраординарный». И решил, что экстраординарность – это чувство, почти осязаемое, но не совсем так. Оно похоже на ветер. Это то, что вы можете почувствовать у себя в груди. Каждый проведённый день с ними, я чувствовал, как во мне кипит жизнь. Я чувствовал, как оно соединяется и циркулирует прямо здесь, – я указал на грудь, – я почувствовал это, и понял, что было сутью слова «экстраординарный». Даже сейчас, когда их не стало, я чувствую это.       Я смогу сделать это. Я знал, что смогу сделать это. Пришло время попрощаться.       – Эмма, мам,– я посмотрел на гробы, в глазах всё плыло от слёз, – я надеюсь, что вы там, где-то ниже звёзд. Надеюсь, Эмма, что у тебя две ноги, а моя мама в костюме зефирки, – я всё плакал и плакал, – прости мам, я знаю, что бесконечность, это долгое время, но думаю, что тайно ты всё-таки любила этот костюм. Полагаю, что костюм зефирки напоминает тебе, впрочем, как и мне, о том прекрасном, идеальном дне. Эмма, я знаю, что мама всё ещё делает вид, будто обижается на тебя, но… – я запнулся и печально улыбнулся, моё лицо снова было мокрым от слёз, – мы оба знаем, как легко ты можешь справиться с этим.       Мои руки дрожали, когда я положил их на трибуну.       – Скоро я стану писателем, Эмма. Как мы всегда и хотели. Я буду усердно работать, – я чувствовал, как горячие слёзы льются по щекам, – я удостоверюсь, что буду лучшим писателем, и когда мы снова встретимся с вами, ребята, я смогу воздать должное звёздам.       Я в последний раз взглянул на последний ряд. Их места всё ещё были пусты.       – Я скучаю по вам, я люблю вас, скоро увидимся.       Даже если я не видел их, я знал, что они здесь, потому что они были заняты тем, чем занимались всю их жизнь.       Я чувствовал, словно парю в воздухе, проникаю в каждого, сидящего здесь человека.       Казалось, что-то закружилось на сцене и тут же опало, успев задеть стены, да так, что те пошатнулись.       Я сделал глубокий вдох, посмотрел на гробы и улыбнулся, чувствуя, как что-то кружится вокруг и в моём сердце, прежде чем это взорвалось в зале – экстраординарность.