Трое - это не толпа.

Они были прекрасны. Словно боги, снизошедшие на землю, могущественные и великолепные. Он был восхищен ими. Это было время, когда Натаниэль и подумать не смел о том, что может быть достоин их внимания. Он — простой смертный, пылинка в людской толпе, безразличной ко всему, что происходит вокруг. Его это устраивало. Ему не хотелось шумихи вокруг, как пару лет назад, когда он обратился в акуму. Он был абсолютно доволен тем, что мир не замечает его, рыжеволосого мальчишку с глазами цвета моря и тонкими пальцами, порхающими по бумаге, склонившегося над скетчбуком на задней парте и лишь иногда отвлекающегося на мир вокруг. В конце концов, он был полностью и абсолютно не таким, как они. Как художник, он видел все оттенки их ауры, что притягивали его все больше, заставляя его взгляд задерживаться на них чуть дольше, чем позволяли приличия, и просто наслаждаться возможностью находиться рядом. Иногда, оставаясь наедине со своими мыслями, в классе или в парке, он рисовал их, всегда начиная с нее, и перед его глазами тотчас всплывали все самые мельчайшие детали их образов. Ее взгляд был жесток и каждый раз он тонул в водовороте эмоций, когда встречался с ней глазами. Сапфировый цвет ее радужки с настоящим мастерством скрывал затаившуюся страсть, заставляя ее глаза сиять ярким и чистым светом, освещая все вокруг. У нее были подвижные, изящные руки, с мягкой и гладкой кожей. Однажды он видел, как она, держа в руке карандаш, делает набросок за наброском, словно идеи дизайна одежды и  так и льются из ее воображения. Она хмурила брови и пожимала свои розовые и чуть влажные губы, такие же совершенные, как и она сама. Она всегда располагалась на другой стороне поляны, прямо напротив скамейки, где сидел Натаниэль, полностью погруженная в книгу, и ему казалось, что нет вида совершенней. А иногда следом за ней появлялся он. Натаниэль задумчиво наблюдал, как оживший светловолосый Аполлон направлялся к ней, с той самой улыбкой, которую он теперь часто видел, когда они, эти боги, шли куда-нибудь вместе или разговаривали. Там, где ее взгляд выбил бы воздух из его легких, его зеленые глаза, таящие опасность, будили в Натаниэле желание смотреть в них все дольше. Он знал, что это под запретом, как самое ценное и неприкосновенное, не доступное ни для одного, кроме владельца, существа во всей Вселенной, сокровище. Его извечное дружелюбие, служило стеной, ограждающий то, что творилось у него на душе, всех, включая Натаниэля. Но когда они были вдвоем, именно в эти короткие моменты они были в своем маленьком, уютном мире, созданном лишь для них двоих, и тогда Натаниэль видел, как эта стена исчезает, только ради нее, и понимал, для чего ее возвели. Он понимал, почему ураганам дают человеческие имена. У него щемило в груди, когда Маринетт приветствовала его, кривя губы в понятной, кажется, только Адриану улыбке, вызывавшей неожиданную ухмылку на его лице. Адриан был рожден, чтобы стать моделью. Натаниэль, не мог отвести взгляда и унять дрожь в пальцах каждый раз, когда Адриан смеялся, запрокинув голову и изящный изгиб его шеи, выставленный на всеобщее обозрение, словно сам просил запечатлеть его на бумаге, обвести кончиком карандаша округлость его адамова яблока и утонуть в изгибах его ключиц. Порой Натаниэль, недалекий от той зависимости, что не присуща нормальному человеку, продолжал портрет, вырисовывая острые линии его челюсти и заканчивая золотистыми прядями его волос, сияющими в солнечном свете, и чуть завитыми ресницами, бросающими тень на щеки. Натаниэля всегда поражало, насколько идеально они смотрятся вместе, как точны и синхронны бывают их движения, словно они предугадывают мысли друг друга. Его снедало любопытство — каково это, быть таким же ярким, как они, и чувствовать, как целый мир течет в твоих венах. Её слова о справедливости и его непоколебимая решительность были тем, чему Натаниэль завидовал, и в тоже время они были так ласковы с ним, что ему казалось, что он сходит с ума от постоянных мыслей о них. Но и другие вещи возбуждали его любопытство. Он хотел узнать, каковы на вкус ее мягкие губы, что он запомнил досконально, каково будет по-настоящему проследить линию ее шеи, а не взглядом и кончиком карандаша на бумаге, чтобы раз и навсегда сохранить все это в памяти и понять, как упоительно обладать всем этим…

***

Словно почувствовав его обжигающе пристальный взгляд, они обернулись к нему, и Натаниэль буквально примерз к своему месту с занесенным над незаконченным рисунком карандашом, забыв, как надо дышать, на что возлюбленная человека, что был на нем изображен, чуть качнула головой. Они смотрели так, будто знали все, о чем он думал, знали, что он рисует их, не спросив согласия на это, и прожигали его взглядом, проникающим прямо в душу, заставляя его гореть от стыда. Натаниэль облизнул пересохшие губы, пытаясь незаметно прикрыть рукой скечбук и заметил, как зеленые глаза прищурились от этого неловкого движения, а синие метнулись взглядом к рисунку. Странное выражение, скользнувшее по ее лицу, явно было проявлением любопытства. Натаниэль знал это как никто другой, ведь он и сам всегда прятал от них это выражение. Прозвенел звонок, и Натаниэль возблагодарил небеса за это. Он быстро запихнул карандаши в пенал, и, чувствуя, как их взгляды пронзают его насквозь, поспешил вон из класса, намереваясь, в дальнейшем, избегать этих двоих всеми силами.

***

— Мы его напугали. — Заявил Адриан, наблюдая, как рыжий поднимается по лестнице, сжимая книги и пенал до белых костяшек. Маринетт согласно промычала что-то в ответ, закрывая свой скечбук. Она заметила, как были напряжены плечи Натаниэля и взъерошены его волосы. Так и хотелось запустить в них пальцы, чтобы пригладить растрепавшиеся пряди. — Даже больше, чем обычно. — Они поднялись со своих мест и начали собираться, — Думаешь, он уже догадался? Адриан потянулся так, словно кошачье поведение осталось с ним даже после того, как он снял Нуара. — Нууу, может не о том, чего хотим мы, но явно о том, что у него у самого есть, так сказать, потребности, — От улыбки Адриана повеяло озорством, — Кстати, он действительно очень талантлив. Маринетт и сама улыбнулась, вспомнив, какие прекрасные рисунки выходили из-под карандаша Натаниэля. Какими точными и идеальными они были: словно автор вложил в них всю свою нежность. Она поправила ремень на плече и прижалась к Адриану ближе, когда они выходили из класса. Он зарылся лицом в ее волосы и аромат ванили всколыхнул его чувства. — Со временем он успокоится. — Вот уж не думаю, учитывая, что мы собираемся ему рассказать. — Она обвила его талию руками. — Он итак уже нервный. — Это Натаниэль. Он всегда нервный. — И очень милый! — хихикнула Маринетт, когда они поднялись по лестнице. В глазах Адриана мелькнуло ликование. — Вот уж с этим я точно могу согласиться. — Он умолк на секунду, — Может, тебе стоит навестить его первой? Боюсь, если это сделаю я, то сердечный приступ и его скоропостижная кончина точно не дадут нашим планам осуществиться. — Как драматично, Котенок. — Фыркнула Маринетт, — Так и быть, я буду первой и все тебе расскажу, когда закончу. Он сжал ее в объятиях, прежде чем отпустить и подмигнул, открывая перед нею дверь. — После вас, Моя Леди.