Дни цветущей вербы

Много лун спустя Ей дали немного поуправлять племенем. Забавно: кто бы мог подумать, что это случится вот так, в такой тяжёлый момент, когда она была совсем к этому не готова? Вербоцветик всегда была близка к правящим кругам. Она родилась в такой семье, и, пожалуй, это было её предназначение. Она была подругой предводительницы, — теперь уже мирно спящей в размытой дождями болотистой земле, — и её названной сестрой, а ещё была чуть более родной — и тоже сестрой — глашатой… или уже не глашатой? Невидимка ещё не получила дара девяти жизней, она совсем недавно ушла из лагеря вместе с Мотылинкой и Ивушкой, но ведь теперь-то она всё равно стала предводительницей. Совсем не звёздное имя определяло лидера, нет. Это Вербоцветик поняла давно, ещё до того, как они переселились к озеру. А теперь Пятнистой Звезды не стало. Вот так, после долгой изматывающей болезни, от которой не было лекарства, от которой не смогла её вылечить поистине прекрасная целительница Мотылинка. Не помогли и молитвы Звёздному племени. Всё было напрасно. И вот, сразу после тяжёлых похорон под проливным дождём Вербоцветик осталась одна — одна с племенем, которое тоже было разбито, подавлено и разобщено после гибели предводительницы, которую они все любили. Невидимка попросила присмотреть за ними, зная, какой большой у Вербоцветик опыт — и та согласилась, даже не думая. Потому что это сейчас было необходимо. Это была её прямая обязанность. Она не была глашатой, нет. Эту должность ещё не занял никто. Однако она была единственной, кто мог исполнять эти обязанности, единственной, кто мог присмотреть за племенем в отстутствие настоящей глашатой — или всё же предводительницы? Вербоцветик знала: ей доверяют. И она не готова была потерять это доверие. Пусть всего день — но она должна была управлять, должна была следить, должна была взять на себя эту ответственность. И она взяла. Это было не так сложно. Долгие луны Вербоцветик провела рядом с подругами, сосредоточившими в своих лапах всю власть, и, пожалуй, её давно уже считали чем-то вроде ещё одной глашатой. Не то, чтобы это было правильно… но, впрочем, какая разница? Её обязанностью было руководить. Их обязанностью было подчиняться. Вот и всё. — Ну как, справляешься? Она обернулась: сзади стоял брат. И хотя после смерти подруги, красивой даже на закате жизни Мальвы, которой им всем теперь не хватало, его морду посеребрила седина, Стеблеусый оставался таким же, как в далёкой-далёкой юности; так же улыбался одними глазами, ехидно — и теперь уже немного печально, так же преданно поддерживал её всегда и во всём, так же уважал, как раньше, так же любил, как будто они всё ещё были теми юными, наивными, молодыми воителями, теми неразлучными братом и сестрой. Время шло. Менялся мир, менялось окружение, сменилось место жительства, менялись лица вокруг: появлялись новые, стирались старые… только они не менялись. Они оставались такими же, как много лун назад. Они постарели. Не было уже той ретивости и прыти, не было смеха и игр, но остались крепкая дружба и верность друг другу. Осталась память о тех, кто уже был не с ними. Вербоцветик помнила их всех. Помнила любимых сестёр, покинувших её слишком рано, в одной из жутких кровопролитных битв, — дорогих, милых сердцу, несмотря на всё, что с ними было, Рыбоспинку и Лисицу. Помнила весёлую открытую Мальву, которая принесла ей когда-то двух чудесных племянников — и в тот же день навсегда закрыла глаза. Помнила Колокольчика, лучшего, верного друга, ставшего ей настоящим братом, который не смог покинуть их старый дом, остался там, далеко за горами, в лунах истязающего пути отсюда. Помнила нежную, красивую, наивную Первоцветик, сгоревшую в лихорадке за несколько дней, не прожившую и сезона воительницей. Помнила любимую, трепетно любимую Серебрянку, лучшую в мире сестру, оставшуюся с горными котами, чтобы быть рядом с сыном и с маленьким холмиком могилы погибшей дочери. Помнила сына, не родного, но не менее любимого Журавлика, не дожившего всего несколько дней до своего посвящения в воители. Помнила друга, времени с которым судьба ей отвела гораздо меньше, чем без него — помнила его, Камня, самого важного в её жизни кота, и хранила в сердце по-прежнему сильную и нерушимую к нему любовь. Помнила отца, помнила мать, и родных, и тех, что её воспитали, помнила так, будто видела их совсем недавно, хотя прошло много, слишком много лун. Она помнила тех, кто ушёл. Каждое лицо. Каждый взгляд. Каждую улыбку. Она помнила всех тех, кто остался там, далеко за горами, на чьи могилы уже нельзя было прийти, она помнила тех, кто погиб в пути, она помнила и тех, кого не стало уже здесь, тех, кто был ей дорог и тех, кого она знала лишь поверхностно, как хороших соплеменников. Чьи-то лица стирались из памяти, словно смытые дождём. Чьи-то оставались, но меркли с течением времени. Но были те, кого она помнила до мельчайших деталей, до каждой шерстинки. Помнила и по-прежнему любила каждого из них, из тех, кого потеряла, несмотря на то, сколько времени прошло. — Справляюсь, — ответила она после долгой, очень долгой паузы, когда мысли очистились. — Тоже бы хотел, — Стеблеусый коротко хмыкнул и потряс передней лапой, болтавшейся безвольно и вяло. — Но не судьба. Из старейшин в глашатые не берут. — Ты же знаешь, если бы не это, ты бы ещё долго мог быть воителем, — Вербоцветик спрыгнула с кочки, мимолетно ткнулась носом в его шерсть. Пахло болотами и сыростью: значит, опять гулял где-то на отшибе. — Мог-мог да не смог. Знаешь, меня это не сильно огорчает, — и вроде бы он был, как всегда, бодр, но во взгляде брата она видела глубоко запрятанную тоску. — Ну, имею в виду, я ничего бы менять не стал. Нам с Ручьём неплохо живётся. Он, конечно, сам не свой после того, как умер Зубатка, но это пройдёт. Мы теперь все… не свои. Стеблеусый, разумеется, говорил о смерти Пятнистой Звезды. И он снова был прав: это должно было пройти. Когда-нибудь. Не сразу, не сейчас… Всё-таки время сглаживало слишком острые воспоминания, слишком больно ранящие чувства к тем, кто уходил один за другим, — сглаживало, как вода в озере обкатывала прибрежную гальку. Медленно, но верно. — Слушай, а ты готова к такой ответственности? — она подняла глаза: Стеблеусый смотрел пристально, пытливо, но без всякого сомнения. — Стать глашатой… — Не беги впереди облаков, — Вербоцветик одёрнула его, отходя. Это было странное чувство: она вроде бы и знала, как и Стеблеусый, что это всё совсем не временно, но признаться себе в этом отчего-то было страшно. — Я лишь слежу за лагерем, но это не значит, что я буду выбрана глашатой. — Брось, все это понимают. Кто, если не ты? Она только раздражённо дёрнула хвостом: да, все понимали, но… нужно было, пожалуй, чуть больше времени, чтобы привыкнуть. Чуть больше времени, чтобы осознать, чьё место она занимает. — Мне нужно организовать патрули. Рыба сама себя не поймает, границы сами себя не защитят, — и добавила, сглаживая получившееся слишком грубым прощание: — Потом поговорим. Это было уже не в новинку. Вербоцветик раньше подменяла Невидимку, если та болела или была чем-то занята. Немудрено, что всё-таки её считали ещё одной глашатой. Патруль за патрулём, запомнить все имена, всех тех, кого отправила за лагерь, проследить, обойдя наиболее близкие места для рыбалки, самостоятельно возглавить патруль на дальнюю, наиболее опасную границу — и внимательно смотреть, вернувшись в лагерь, за всеми приходящими, чтобы никто, не приведи звёзды, не отстал. Забыть про сон, потому что нужно сформировать рассветный патруль… а ещё ждать, ждать, когда же вернётся предводительница. Звёзды были яркими, как никогда, на расчистившемся к вечеру от туч небе. Значит, всё было хорошо. И на рассвете, как положено глашатой, Вербоцветик встала раньше всех. Это стоило того: она смотрела, как поднимается солнце, и на душе было спокойно. Потому что это было именно то, чего она хотела. Это было её предназначение. Это была та должность, которую, Вербоцветик знала без эгоизма, без самомнения, без высокой самооценки, она всё-таки заслужила. А ещё она просто хотела застать возвращение новой предводительницы. Это было бы честью — хотя Вербоцветик знала, её отношение к Невидимке — или уже Невидимой Звезде? — совсем не изменится. Что бы ни происходило, пускай у подруги будет хоть девять жизней и звёздное имя, это никогда не станет важнее их взаимоотношений. И она дождалась: уже после рассвета, с первыми лучами солнца… — Как ты? — стоило целительницам скрыться, Вербоцветик подняла взгляд на предводительницу. Что-то в ней изменилось. На лицо легла печать спокойного, не безрассудного, как бывало раньше, мужества, и словно вся мудрость великих предков теперь была в её взгляде. — Я в порядке, — она не улыбалась, но Вербоцветик чувствовала: подруга была счастлива. Сердце неприятно кольнула зависть — но не чёрная, нет, а какая-то тоскливая, неприятная, зависть оттого, что ей никогда не посчастливится вот так же просто увидеть тех, кто ей дорог, но уже не с ней, так же просто поговорить… нет, не стоило об этом думать. У неё были свои обязанности, и они, как должно быть для хорошей глашатой, были важнее чувств. — В твоё отсутствие было спокойно. Всё как обычно, мы приготовили кучу к твоему возвращению, если ты захочешь поесть. Однако та лишь покачала головой: — Спасибо, я не хочу, — и, будто сомневаясь, стоит ли это говорить, добавила: — Они все передавали тебе привет. Не стоило. — М? А, хорошо. Понятно, — Вербоцветик пустым взглядом обвела лагерь, избегая смотреть на Невидимую Звезду. Что-то было не так. Не с предводительницей — с ней самой… внимание привлекли соплеменники у высоких камышей, прячущиеся в тени от по-утреннему яркого солнца, и, с облегчением выдохнув, — можно было ненамного отсрочить разговоры с подругой, — Вербоцветик двинулась к ним. — Я глубоко извиняюсь, подожди секунду. Метелица, Галечник, вы что здесь делаете? Разве я вчера не сказала вам, что вы идёте на озеро вместе с патрулём Мглуши? Воители, — взрослая серьёзная кошка, от которой никто не ожидал подобной забывчивости, и молодой, но всегда ответственный кот, — переглянулись, и Метелица, белая, как снег, невнятно протянула: — Э-э, ну, что-то такое было… — О, звёзды! Ну как можно быть такой забывчивой, Метелица? Метелица, Метелица… она была из их поколения, из тех, кто родился ещё до прихода на озеро, но какая-то пропасть лежала между ней — и такими же, как она, соплеменниками, заставшими гораздо больше, нежели совсем юные воины. И вроде бы они общались так же легко, а… — Да ты себя в моём возрасте вспомни. Я вот помню. С кем не бывает, верно? …а всё же Метелица была другой. Вербоцветик знала, почему: она прижилась здесь. Метелица невероятно быстро наша себя на новом месте, тогда как всем им потребовались луны и даже сезоны. Она не скучала, не тосковала, никогда не мечтала вернуться назад, в отличие от них, тех, кто хоть раз, но задумывался о том, что стоило бы остаться. Метелица была другой. Но от этого она не становилась хуже. И Вербоцветик только коротко улыбнулась соплеменнице: и правда, с кем не бывает. Не копи злость, умей прощать, тем более, такие небольшие провинности. Отправь её в ещё один патруль, но никогда не высказывай неодобрения. Уважай своих соплеменников. Только так можно стать хорошей глашатой. — Извини, это я её заболтал так, что мы забыли догнать Мглушу, — и хотя Метелица вроде бы собиралась оправдаться, ответственность за их оплошность взял на себя Галечник. — Сейчас отправимся. Этого было достаточно, чтобы Вербоцветик успокоилась: если Галечник сказал, он сделает. В этом у неё не было сомнений. Галечник был ещё совсем молодым котом, но уже крайне ответственным и исполнительным — и немудрено, что в таком возрасте уже имел собственного оруженосца (напротив, ну очень уж безответственного глуповатого котёнка, но юнцам это было простительно). А ещё в него была по уши влюблена юная пылкая Камнелапка, и, по правде сказать, Вербоцветик одобряла её выбор. Камнелапка порой принимала спонтанные и совершенно безумные решения, но здесь она не прогадала. И, чего уж греха таить, даже ворчливый Стрекозник ничего не возразил дочери. Всё ещё не будучи готовой к тому, чтобы говорить с Невидимой Звездой, — нужно было привыкнуть, — Вербоцветик выискала взглядом Камнелапку. Разумеется, ученица не спала: учёба не позволяла… да и прыткий характер, в общем-то, тоже. Её светленькая шерсть, тусклая, как у матери, горной кошки, мелькнула за камышами. Сама Камнелапка совсем скоро выкатилась оттуда с лягушкой в зубах, — где только успела поймать? — плюнула её на землю, и лишь тогда Вербоцветик подозвала к себе кошку. Наверное, иногда она позволяла внучкам слишком много. Стрекозник относился к дочерям не в меру строго, а у Шорох, по своему происхождению клановой кошки, был совсем не привычный для племени подход к воспитанию котят, да и рано она покинула Реку. И так уж вышло, Вербоцветик ничего не могла с этим поделать: она относилась к Камнелапке, Жемчужинке и Цветолапке как к собственным дочерям — и это не могло не сказаться. Она не была идеальной бабушкой, не была идеальной матерью, но она любила своего сына, она любила своих внучек, она старалась дать им всё. Все иногда могут ошибаться. Это не делает нас хуже. Да, Вербоцветик слишком любила малышек Стрекозника, но это не было преступлением. Пусть племя думало, что хотело, а она просто старалась заботиться о них, как о собственных дочерях. Как о дочерях, которых у неё никогда не было. — Привет, Вербоцветик! Хочешь лягушку? — Камнелапка помахала бабушке издали, но подходить не стала. Она была всклокочена и непозволительно для дня сразу же после похорон предводительницы счастлива. А может, это было к лучшему. Молодым не нужно тосковать. Молодым нужно радоваться, пока они могут. И, только ради приличия жестом показав Камнелапке, что ей стоило бы вести себя потише, Вербоцветик покачала головой. Нет, лягушку она определённо не хотела. — Ты разрешишь мне догнать Метелицу и Галечника? — едва ли Камнелапка поняла, что от неё требовалось, но на всякий случай голос понизила, хотя слышно её в тишине послерассветного утра было просто замечательно. И Вербоцветик, слыша, каким тоном Камнелапка произнесла имя Галечника, разрешила. Ничего, выгородит её перед наставницей, когда та проснётся. Пусть ученица резвится. Да, Вербоцветик позволяла своим внучкам слишком много. Но зато они были счастливы. И это было самым, самым важным. Их было трое. Всех троих она любила: и по-детски непосредственную Камнелапку, зачинщицу шума и гама, и задорную, совсем не проблемную, но не менее бойкую Жемчужинку, и их куда более спокойную сестру Цветолапку, любимицу Стрекозника. Лишь когда ученица скрылась из виду, совершенно забыв про полуживую лягушку, Вербоцветик поняла, что больше ей нечем заняться, и нужно всё-таки пересилить себя, вернуться к подруге и… и — что? А как она воспримет старый, привычный стиль общения? Но та, всё это время стоявшая в стороне, чтобы не мешать, подошла сама и сама же заговорила — так, ни о чём, как будто это была их обычная беседа: — Такая милая. Очень похожа на тебя. И, переведя взгляд на Невидимую Звезду, Вербоцветик, к своему удивлению, не заметила в её лице ничего нового, ничего из того, что увидела поначалу. Она снова была прежней, такой привычной, и смотрела тепло и точно так же, как всегда. Ничего не изменилось. Ничего. — Мы с ней даже не родственницы, — впрочем, об этом ученицы не знали: зачем им были лишние подробности? Они всё равно были для Вербоцветик родными. И они, и Стрекозник, пускай он был совсем не идеальным сыном. — Я не это имела в виду. Ты поняла, о чём я. — Допустим. Да, Вербоцветик поняла. Она тоже видела во внучках молодую себя. Казалось, это было так недавно… Время утекло, как вода в стремительном ручье. Как река, по которой Вербоцветик скучала, потому что здесь её не было. Здесь было озеро, были ручьи, было всё и порой даже лучше, но… Здесь не было реки. Она встряхнулась. — Помнишь, и мы были такими же? — спросила её Невидимая Звезда, словно они просто беседовали, и ей не нужно было сейчас приветствовать перешедшее под её власть племя, не нужно было взваливать на плечи новые обязанности, не нужно было становиться ещё увереннее и строже. Ещё отдалённее ото всех. — Нет, меня в этом возрасте ты вряд ли помнишь. А себя? — Помню. Так, будто это было вчера, — и Вербоцветик на самом деле помнила, как бы ни старалась она забыть свою юность, слишком светлую, слишком чистую, слишком больно ранящую её спустя столько лун. Осознавать себя постаревшей было тяжело. Вспоминать тех, кого с ней уже не было — просто невыносимо. Вот только никому не нужно было об этом знать, и Вербоцветик улыбнулась коротко и привычно — привычно для себя, для всех, но не по-настоящему: — А сколько лун прошло!.. я сейчас и не сосчитаю. — Это кажется безумием. Тогда мы были такими молодыми, а сейчас… просто старухи, — в голосе Невидимой Звезды скользнула ирония. Вербоцветик позволила себе кривую усмешку: нет, она не считала себя старухой. Быть может, она и постарела, но точно не настолько. — Всё ещё не так критично. Я бы не сказала, что мы с тобой стоим на пороге палатки старейшин. У тебя и вовсе теперь девять полноценных жизней. — Хочешь, открою тебе большой секрет? — и сама же себе ответила — о, да, Невидимая Звезда действительно хорошо знала подругу. А Вербоцветик, в свою очередь, знала её: — Хочешь, впрочем, о чём я спрашиваю. Я бы с радостью отказалась от этих жизней… я боюсь. — Ответственности? — искреннее удивление сдержать не вышло. — О звёзды, ну и глупости! Ты была глашатой так долго, как никто на моей памяти не был. Ты научилась управлять племенем, знаешь тонкости дипломатии и прочего. Да даже я это знаю, какой здесь может быть страх? — Это волнует меня, но не так сильно. Может, ты бы лучше сгодилась на эту роль… — и, видя желание Вербоцветик перебить, настойчиво попросила — не приказала: — Нет, послушай. Представь только: девять долгих жизней. Хорошо, если какая-то оборвётся в битве, какая-то — тоже раньше, чем я стану совсем дряхлой старухой и выживу из ума, как моя мать. А если нет? Пройдёт ещё больше лун, чем уже было прожито. Никого не останется, вы и без того уходите один за другим. Даже этой ночью… — она подавила вздох. — Я встретила Чешуйника. Он мне как сын, ты же знаешь, его отец стал мне братом. Я помню Чешуйника маленьким котёночком, помню, как мы растили его все вместе после смерти Мальвы, и я просто не могу представить, что он ушёл раньше меня, тебя, всех нас… и так будет и дальше. И Вербоцветик не могла ответить ровным счётом ничего, она ничего не могла сказать, не могла возразить, потому что это была правда. Страшная, неприятная, жестокая правда, это было бремя предводителя, бремя девяти жизней — не дар. Невидимая Звезда была полностью права, и это было так холодно, ужасно, так жутко. Это было осознание, безнадёжное, отчаянное осознание того, что сказанного ею не предотвратить. Она знала, на что она шла, будучи глашатой. Она была готова. Она знала, но только сейчас она в полной мере это осознала, поняла Вербоцветик, вглядываясь в до каждой шерстинки знакомое лицо подруги с посеребрёнными сединой усами. — Наверное, предводительнице нельзя так говорить. Нужно быть смелой, решительной, уверенной в себе, но… — и в этой паузе слов было больше, чем во всём, что сказала Невидимая Звезда до этого. И Вербоцветик физически ощущала её боль. Вот только она ничего не могла сделать. Она никогда не могла ничего сделать. — Для тебя я не предводительница. Ты моя подруга, моя сестра, только тебе я могу высказать всё, что меня тревожит. — Ну, я всегда рядом, если тебе будет необходимо. Я понимаю, о чём ты говоришь. Вот только мы ничего не можем с этим поделать. И это тоже было правдой. Вербоцветик давно научилась смиряться. Это пришло с лунами и, пожалуй, это был один из важнейших навыков, которыми она овладела за всю свою жизнь. А ещё это был единственный навык, которым она овладела самостоятельно, которому её никто не учил. — Раньше ты боролась, — это не было ни укором, ни упрёком. Это было то, что они обе знали. Раньше они обе были совсем другими. Время обточило их характеры, и, оставшись прежними, вместе с тем они всё-таки немного изменились. — Я давно повзрослела, — и этот разговор пора было заканчивать. У них у обеих было племя — и племя было сродни одному неразумному котёнку, за которым сейчас нужно было особенно приглядывать. Пора было напомнить об этом. — Что ты собираешься делать дальше? Племя вернётся к полудню: пора приниматься за дела. — Для начала, официально назначу глашатую, — и Вербоцветик знала, что так и будет. И все это знали. И тем не менее, в этом предложении было что-то особенное. — Ты ведь не откажешься? Никто не подходит на эту роль больше, чем ты. Особенное потому, что это было не просто назначение. Невидимая Звезда понимала, насколько это огромная ответственность, и она давала право выбора. И Вербоцветик знала: она может отказаться, но… Это действительно была её судьба. Для другого она не могла быть рождена. Не в такое время, не в такой семье. Это была её работа. И Вербоцветик согласилась, не думая: — Когда-то я и представить не могла, что займу это место. Нет, я не откажусь. — Тогда нам пора собирать племя, — предводительница встряхнулась, расправляя плечи, но за маской уверенности и силы Вербоцветик видела её настоящую, взволнованную, немного напуганную и отчасти жалеющую о том, что не отказалась тогда, раньше, когда была возможность. — Идём! Нас ждёт великое будущее, сестра! — Как давно я не слышала эти интонации, — понимая, что едва ли они были истинными, Вербоцветик выдавила из себя улыбку. Пусть думает, что она поверила. Иногда для общего же блага лучше притвориться, лучше промолчать: так будет лучше. Но следующие же слова Невидимой Звезды стали слишком неожиданными: — Да… знаешь, это всё-таки прекрасное чувство. Я волнуюсь, но вместе с тем я счастлива. Думаю, ты поймёшь, когда встанешь на моё место. Вербоцветик хмыкнула: было наивно полагать, что так всё и будет. Она слишком хорошо знала закономерность. Такого просто не могло случиться: ей не было отведено и шанса стать предводительницей когда-нибудь потом. — Не думаю. Первые глашатые не становятся предводителями. Ни разу на моей памяти такого не было. Вторые — и то не всегда, ты просто исключение из этих правил. Третьи, четвёртые — может, они… — А жаль. Может, тогда Пятнистой Звезде стоило выбрать совсем не меня. Может, она ошиблась в выборе. — Либо хорошо, либо ничего, ты же знаешь. Это было вечное, незыблемое правило для Вербоцветик. Если бы Пятнистая Звезда ещё была жива, быть может, стоило согласиться с тем, что сказала Невидимая Звезда, с поправкой на то, что и она, Вербоцветик, тогда тоже совсем не заслуживала столь важной должности. При жизни можно было всё, и иногда Вербоцветик позволяла себе искренне ненавидеть подругу — и та никогда не злилась. Она всё понимала. При жизни можно было указать ей и на её ошибки, но… Но там, в Звёздном племени, не было ни ошибок, ни неправильных поступков. Все они остались здесь, на земле. И помнить о них не стоило. Покойники заслужили свой отдых. Живым оставалось лишь чтить их память. — Точно, — кивнула Невидимая Звезда. — Сложно поверить, что её больше нет. Вот только вчера… — и прервала себя: — Ладно. Хватит об этом. Пора. Пора. Пора было назвать новую глашатую, пора было привести племя в чувство, пора было начинать их новую историю — историю, в которую они войдут как предводительница и глашатая, быть может, не идеальные, быть может, далеко не лучшие… и всё же они будут частью этой истории. И их запомнят. Вербоцветик не колебалась, давая клятву быть верной племени и предводительнице, быть надёжной помощницей и сподвижницей. Она знала: ей с самого начала было суждено продолжить дело своих великих предшественников. Дело отца, легендарного предводителя Метеора. Дело Пятнистой Звезды, одной из лучших и самых верных подруг, которая ей доверяла, как доверяла теперь (и раньше, впрочем, тоже) Невидимая Звезда. Дело не менее великих глашатых, которых ей только удалось застать. Ради всего, что они сделали — каждый из них. Она помнила Чащобника, первого глашатого Речного племени ещё во время правления отца, глашатого, образ которого давно размылся и смазался в памяти, но которого они все тогда уважали. Тогда… Прошло слишком много сезонов. Она помнила Жёлудя, положившего жизнь за сохранность и целостность их территории. Бесполезно, бессмысленно: той земли уже не было, но… Тогда они не знали, что их ждёт. Тогда это было подвигом. Она помнила Камня, которому довелось занимать эту должность не так долго, — едва ли три сезона, — и который погиб на её глазах за детей её сестры, в то время как их собственные сыновья были совсем-совсем юными. И хотя нужно было уметь прощать, этого она подруге, теперь уже покойной, не простила. И теперь — как странно это было! — теперь она помнила и Пятнистую Звезду. Помнила… будто ещё вчера они не разговаривали о пустяках. Будто она и не умирала — тихо, безнадёжно, мучительно медленно. Будто это всё было не взаправду, будто… Но нет. Подруги больше не было. И оставалось лишь помнить — и Вербоцветик помнила, помнила одну из самых сильных кошек, что она знала, ту, при ком они не проиграли практически ни одной битвы, ту, что перевела их племя через горы и сохранила его целым и невредимым. Почти. Немногие остались там, немногие погибли в пути. Это была великая заслуга, заслуга, достойная быть увековеченной. Вербоцветик суждено было пускай и не стать предводительницей, но всё-таки вести за собой племя. Это было то, для чего она родилась. Тогда она не понимала. Сейчас она это знала. И она готова была следовать по стопам своих предшественников, она готова была сделать всё, чтобы стать такой же, как они. Тогда она ещё не знала, что уже стала. И, наверное, не было лучшего места для того, чтобы окончательно поклясться в этом, чем то, куда они направились с Невидимой Звездой после всего — после речи перед племенем и их приветственных выкриков, после официального начала новой эпохи в истории Реки. Холмик могилы, совсем ещё свежий, был завален ракушками, блестящими камушками и птичьими перьями. Даже камышовый пух — и он был здесь. Здесь было всё, что любила Пятнистая Звезда при жизни. Сердце больно сжалось, стоило осознать, что это она там, не кто-то другой, что её действительно больше нет рядом. Вербоцветик вздохнула, опускаясь рядом с могилой, уложила голову на сырую рыхлую землю. Для приличия Невидимая Звезда выдержала паузу, а потом обратилась в пустоту. Вербоцветик даже подумала, что подруга, наверное, могла видеть Пятнистую Звезду, но быстро отогнала эту мысль. Глупо и слишком по-детски. Мёртвым нечего делать в мире живых. — Ну вот, надеюсь, ты одобряешь мой выбор, — и они обе знали наверняка: одобряет. — Отдыхай, милая, ты слишком долго мучилась, — а потом Невидимая Звезда, словно её передёрнуло не то от холода, не то от отвращения, шепнула так тихо и в сторону, будто боялась, что их подслушают: — Не хотела бы я умереть так, как она. — Никто бы не хотел. Умирать в принципе никому не хотелось. Даже, пожалуй, самым дряхлым старикам. Но если выбирать… Вербоцветик была согласна: точно не так. — И то верно, — предводительница кивнула. — Герои умирают в битвах. А разве мы с тобой немножечко не герои? — Если только чуть-чуть, — Вербоцветик слабо улыбнулась — и в воспоминания хлынули лица, взгляды, улыбки, все те, кого она помнила до сих пор. — Но не такие, как… Она не договорила: не смогла. Однако Невидимая Звезда всё поняла — по голосу, по взгляду. Герои умирают в битвах. Да, это было так. Они все погибли, сражаясь. Все, кого она знала, кого она так любила. Отец и Пятнистая Звезда боролись с болезнью; в неравном бою давно погиб её любимый Камень (и Вербоцветик до сих пор корила себя за то, что тогда она ничего не сделала); её прекрасная мать, Солнечная, — её первая потеря, — навсегда ушла во время битвы; её отважные сёстры, будто их и не бывало никогда — и тоже в бою; её племянница пожертвовала собой, сражаясь вместе с горными котами против державшего их в страхе монстра; прекрасная подруга Мальва до последнего боролась за жизнь — но и она погибла, тоже по-своему в битве: дала жизнь двум сыновьям и — осталась там, далеко, навсегда в земле. У каждого из них была своя битва. Это было верно. Но… Герои умирают в битвах. Что-то в этих словах было совсем не простое — нет, будто колючим терновым венком на миг сдавило горло. На миг — а потом это забылось, как ненужная, пустая фраза, не совсем подходящая для того, чтобы почтить память действительно великой предводительницы, которую забрала тяжёлая болезнь. Тоже битва, но всё-таки не та, не такая, о какой она всегда мечтала. Лишь много лун спустя эти слова вновь вспыхнули в голове, и тогда Вербоцветик поняла, насколько пророческими они были. Тогда, стоя плечом к плечу со своими соплеменниками, — и с теми, кто ещё был жив, и с теми, кто погиб когда-то, но пришёл на помощь родному племени в решающий час, — она поняла, что значила эта фраза. Тогда, в битве, которую позже назвали Великой, она грянула, как оглушительный гром с небес, — и Вербоцветик уже знала, что это будет её последний бой. Герои умирают в битвах, умирали и будут умирать. Она просто стала очередной — и ни о чём не жалела. Потому что они победили.