Недостаточность

      Каждый раз, когда я видел его, то просто умирал: дыхание перехватывало, сердце гулко билось о рёбра, сотрясая тело так, что даже мне было видно, как мой Канали, точно метроном, пульсировал отворотами на груди. Я боролся с желанием одёрнуть пиджак, только чтобы он не увидел, не узнал, что едва могу дышать в его присутствии.       Когда он звонил – становилось легче, но лишь потому, что я не мог видеть его, да и он не видел меня такого – слабого, чужого самому себе. Дима... Я звал его Димка, когда он не мог слышать. Глядя на него, невозможно было называть его как-то иначе: когда каждый звук в имени ласкает слух, заставляет вслушиваться и опять, снова и снова, произносить его одними губами, которые на втором слоге осторожно будто бы целовали воздух. И я стискивал зубы – хотелось выть от тоски и безысходности.       Димка… Словно это могло заставить его задержаться подольше в моей машине или вдруг начать звонить мне чаще, чем несчастный единственный раз в неделю. Четверг. Иногда, вечерами, вышёптывая его имя в потолок, с плывущими по нему аляповатыми пузырями от купленного на спор в Италии ночника, я молился, чтобы завтра был четверг или о том, чтобы четвергов, как пятниц у бездельников, стало семь на неделе. Не помогало.       Бизнес-ланч в обыкновенной кафешке. Как я там оказался, почему не пошёл в своё привычное место? Парень сидел совсем близко от меня, чуть сзади за столиком – я его заметил, когда оглянулся в поиске официанта.       Худощавый, со светлыми, практически белыми волосами. Тёмные глаза. Я сначала даже не поверил: разве такое сочетание бывает? Он неторопливо пил что-то кофейное из большого бокала и заморожено улыбался, глядя перед собой. И я – попал. Без вопросов и сомнений!       Снова повернулся назад. По всему видно – студент. Успел выхватить взглядом тонкую линию носа с небольшой горбинкой, нижняя губа заметно больше верхней. Потом я узнал, что стесняясь этого, он нередко закусывал её. Запястье несколько раз перевито шнурком с тускло поблёскивающей бусиной.       И шрам. На правой щеке – белый рубец, не слишком широкий, но очень заметный. Начинаясь от нижнего века, он шёл через всю щёку и доходил почти до уголка губ, чуть приподнимая его. Казалось, что парень слегка улыбается. Улыбается всем и никому. Наверное, шрам мешал ему. Скорее всего, мешал, но он не стеснялся, не прятался и не пытался замаскировать его нелепым шарфиком или опущенными на лицо волосами. Это мне тоже понравилось в нём. Понравилось, что он вот такой – настоящий и открытый. Открытый... Только не мне. Мне он открываться совсем не спешил, а может, и не собирался вовсе.       В тот день у меня впервые зашлось сердце и сбилось дыхание. Выровняв его и заставив себя не оборачиваться в четвёртый раз, я понял, что всё вокруг резко изменилось. Он расплатился и ушёл, а я всё сидел и не мог приспособиться к своему новому миру. Теперь везде – вокруг, во мне, в воздухе, которого не хватало, был тот парень с тёмными глазами и пронзительно синим рюкзаком, что мелькнул передо мной яркой вспышкой, когда он проходил к выходу.       На следующий день он снова сидел за столиком, улыбался чему-то и смотрел сквозь.       Я стал ходить в то кафе ежедневно, чтобы видеть его. В один из дней, уняв бешеный пульс, познакомился с ним – мне надоело сидеть рядом бессловесным случайным соседом. «Если тебе будет нужна помощь...», «Я могу быть нужным тебе», «Просто так… Мне ничего не надо». В какой последовательности это было произнесено между прерывистыми выдохами и было ли вообще? Наверное, стоило подыскать что-то другое, сильное, пробирающее до костей, настоящее, но получилось всего лишь:       – Я не скоро смогу появиться здесь ещё раз, поэтому...       И положил визитку на стол. Он тогда впервые посмотрел на меня. Не вскользь, сквозь, как обычно, а надолго задержав взгляд, потом перевёл глаза на мою чашку с так и не тронутым кофе. Снова посмотрел на меня и поднёс свой кофейный бокал ко рту. Я заворожено смотрел, как в глотке́ двинулся кадык. И опять его взгляд утекал, проплывал мимо. Оставалось только уйти.       Дойдя до машины, захотел вернуться назад, что-то досказать, ещё раз посмотреть на него, но мысль увидеть на опустевшем столике оставленный квадратик мелованного картона гнала меня – лучше не знать. Так – могу надеяться. Но слишком болело в груди, и я дал себе команду «забыть», чтобы пожизненно не ковырять душу нескончаемыми «если», «а может».       Если бы это было так легко. Я всё равно надеялся. Боялся, что он перестал ходить в то кафе, что выкинул меня из головы тут же, как я ушёл, но всё равно ждал.       Он позвонил и впервые назвал своё имя. И я опять, как тогда у машины, ждал, когда отпустит сердце, чтобы получилось понять, что он говорит и ответить ему. Димка попросил меня… Всё, что я смог услышать: «отвезти… не так далеко», «просто отвезти», «если можно».       Я отвёз «просто». Приветствие, прощание, название метро. Теперь он улыбался не сквозь – мне, но мимолётно, неясно. Потом он позвонил ещё раз.       Я не знал о нём ничего. Димка не хотел. Я пробовал спрашивать, но он не отвечал – едва заметно морщил нос, закусывал губу и всегда отрицательно качал головой. Мне оставалось лишь смаковать, воскрешая в памяти каждое сказанное им слово.       Он звонил, и я забирал его вечером от старого особняка на окраине, изученного мной до последней колонны, до единого выщербленного кирпича и разбитого окна. Я подъезжал всегда раньше назначенного времени. Его тонкую фигурку замечал издалека: Димка появлялся в просвете между домами, стоящими за этим наполовину разрушенным зданием. Я, борясь с сердцебиением, смотрел на него всё то время, пока он шёл к машине. И точно знал, что он успеет два раза перекинуть свою большую сумку с одного плеча на другое. А если – дождь, то он будет ненадолго останавливаться по пути и поднимать лицо к падающим каплям, потом легко перепрыгивая через лужи, заспешит дальше.       Что за дела у него в этом районе, он не говорил. Забирал я его не часто, не так часто, как хотел бы. Димка открывал дверь моей машины – я уже мог адекватно разговаривать. Движение воздуха и «привет, поехали». Когда он опускался рядом со мной на сиденье, то всегда говорил одно и то же.       Я кивал и трогался с места. Он улыбался. Не мне. Я был для него не важнее кованого забора, что он провожал мягким задумчивым взглядом, не значительнее этого хмурого неба. Даже вход в метро Димка высматривал с таким же выражением лица.       Каждый раз я высаживал его у одной и той же станции. Он выпрыгивал, закидывал рюкзак на спину и говорил: «Спасибо, Саш». Он всегда так говорил перед тем, как закрыть дверь, потом вытягивал с заднего сиденья сумку и, не оглянувшись, скрывался в вестибюле подземки.       Сколько понадобилось таких «отвозов», чтобы он стал называть меня по имени. Саша. Моё имя из его уст… Мне никогда не надоест слышать его. Сколько понадобилось встреч? Четыре. Я вёл счёт, бережно помнил каждую из них.       Когда Димка позвонил в первый раз и крайне вежливо попросил об одолжении, я от счастья готов был выскочить из своего тела. Так бы и парил, касаясь потолка, затмевая полыхающей радостью ярко горящие светильники. Я считал часы, минуты до нашей встречи. Район показался мне странным – что там может находиться, зачем ему туда? Но это была такая мелочь. Он позвонил, я увижу его.       В первый раз Димка неожиданно вынырнул сразу перед машиной, я и не сообразил, откуда он взялся. Приехав на место, всё никак не мог понять, из какого проулка его ждать – искрутился в машине, походил вокруг, снова забрался внутрь, и тут – он.       – Вам не сложно? – улыбаясь, ещё раз уточнил Димка.       Он стоял у открытой двери, словно не решаясь залезть внутрь. Я отрицательно мотнул головой, понимая всю странность такого ответа.       – Хорошо.       С видимым усилием затащив на заднее сиденье огромный баул странной формы, он быстро забрался вперёд. Тогда я впервые почувствовал сквозь туалетную воду его запах.       – К метро сможете подбросить? – повернувшись ко мне, он опять повторил свою телефонную просьбу.       Хорошо, что я не видел эти глаза и губы, когда он разговаривал со мной по телефону – избежал тянущей боли в груди, такой, как сейчас.       – Погрею? – тупо выпросил я себе пару минут, чтобы продохнуть, чтобы руки перестали трястись, чтобы не влететь с ним в первую же машину, потому что не увижу её – перед глазами стояли его двигающиеся губы. Протянуть бы руку и провести по ним пальцем... Тяжёлая чёлка нависала над глазами, от этого они становились ещё пронзительнее, ещё темнее. Почти чёрные глаза без зрачков и светлые волосы.       Мне не хотелось думать, что это краска. Ерунда, конечно – крашеные волосы. Но... не хотелось. Я чувствовал на каком-то неосязаемом животном уровне, знал, что это его родной цвет. Много позже, когда я мог касаться его волос всегда: ероша их при встрече и глубоко вдыхая родной запах или отводя тяжёлую от пота прядь со лба, ловя каждое движение век, скрывающих затуманенные удовольствием глаза, Димка пожаловался – за лето волосы так выгорают, что он, возвращаясь в сентябре в универ, каждый раз был вынужден выслушивать шуточки о своих якобы тяжёлых имиджевых исканиях.       Он ничего не спрашивал, всё больше молчал. Сначала я расстраивался. Но потом даже радовался, что он не знает, где я живу, кем работаю и сколько таких вот мальчиков было у меня. Их было мало, но очень много, чтобы становилось отчего-то стыдно за всех сразу и за каждого в отдельности. Потому что они не значили ничего, потому что занимали его место, потому что я соглашался на суррогат. Но кто же мог знать, что он есть такой? И что это меняло? Я всего лишь довозил Димку раз в неделю до метро.       Он уходил, и я снова умирал, но уже от потери. От того, что в следующий раз он позвонит только через неделю, и я опять буду стоять и ждать. Наши встречи ничего не значили для него, но я всё равно упорно хотел считать их началом. Если бы я был ему интересен...       Сейчас, как никогда раньше, я жалел о выбранной профессии. Кто придумал её, такую жалкую, примитивную? На двери представительная табличка с благозвучным – "финансовый директор", но разве она спасёт? По сути – обычный бухгалтер. Как Димка может встречаться с бухгалтером? Глубокие бездонные глаза на светлом точёном лице, трогательная полуулыбка, красивая осанка, телосложение – словно у фарфоровой статуэтки Арлекина, что собирала пыль на столе Колкого, нашего генерального. Димка – изящный, удивительный и... я – финансовый воротила-бухгалтер. Впервые меня не грела мысль о высокой зарплате, тех приятных бонусах, что полагались тем, кто был «одним из».       Мы начинали вместе, втроём, сразу после того, как получили корочки о вышке. Продумали и создали своё королевство. Разобрали ключевые посты: руководство, договора, финансы. Разобрали по желанию, способностям, ну и по понятиям. Со временем апломба и понтов поуменьшилось, но наше джентльменское соглашение действовало до сих пор: одинаковые зарплаты, оплаченные фирмой в одной ценовой категории автомобили для каждого, приличное жильё. В следующем году – десятилетний юбилей, а в целом – неплохие перспективы удержаться в тройке первых на рынке холодильного оборудования...       Но что мне до того, если Димка, словно недосягаемая звезда, каждый раз проходил мимо моей орбиты. Уверен, финансовое благополучие – последнее, что помогло бы мне не чувствовать себя рядом с ним стариком. На него не подействуют ни рестораны, ни дорогие побрякушки. Связи? Думаю, что и мои знакомства его вряд ли заинтересуют.       Я был счастлив этими его короткими звонками, возможностью дышать с ним одним воздухом. Всего полчаса рядом, полчаса до метро, ловя его профиль боковым зрением. Я знал, что это «просто довезти». Это грёбаное «просто» вымораживало, убивало. Но не настолько, чтобы отказаться, чтобы перестать существовать, не видя его. Без его голоса в трубке, без закушенной нижней губы, слегка белеющей под его зубами, особенно одного, третьего слева, что прихватывая её, давил... Димка и меня прихватил тогда в кафе, давил и давил мне на сердце.       В одну из очередных недель мне повезло – четвергов назначили целых два, один за другим. Кто-то там наверху, наверное, насмотревшись на мои мучения, решил ответить на мольбы, посылаемые в ночь.       – Саш, ты мог бы меня отвезти за город? Но это далеко.       – Хорошо, – я пытался справиться со скачущим сердцем и рвущимся от радости голосом.       Хотелось кричать: "Да! Куда угодно!"       – Но ты даже не спросил, когда надо ехать и куда? Я даже не чувствовал, я видел, как он улыбается в трубку. Не мне...       – Когда надо ехать и куда? – спросил послушно.       – Сегодня. Больше ста кэмэ на север.       – Хорошо, – все формальности соблюдены, значит...       – Саша, мне к семи надо, ты можешь не успеть, – казалось, Димка уговаривал меня не ехать. – Если у тебя не получится…       – Почему не получится? – еле успел убрать возмущение из голоса.       – Выехать надо через два часа, чтобы успеть. Ты ведь на работе сейчас?       – Да? – я оглядел свой кабинет, припоминая, что рабочий день ещё не закончен и раньше шести я обычно не уходил, невзирая ни на какой конец недели. – Во сколько мне заехать за тобой и куда?       – Спасибо, Саш. Я в кафе буду тебя ждать.       – В половине пятого я заберу тебя.       Мы виделись меньше суток назад и вот снова вместе, в одной машине, на сей раз у меня имелось гораздо больше времени, чтобы побыть с ним. Я думал, что мы будем разговаривать, но Димка заснул практически сразу, как мы выехали из города. Это тоже было неплохо: я смотрел на него открыто, не таясь, прослеживал глазами тот путь, что не терпелось проделать пальцами, руками.       Съехав с дороги, на подъезде к конечному пункту, я остановился – не знал точного адреса. Не собирался его будить, время позволяло, но он почти сразу проснулся. Сонно улыбнулся. Теперь мне?       Уже на месте, Димка улыбнулся ещё раз: «спасибо». Вытащил из багажника дорожную сумку – справился сам, как всегда, и ушёл, припадая на ногу, о которую билась его поклажа. Повоевал с калиткой, что не сразу впустила с его объёмной ношей, и скрылся из вида.       Запах горящих углей и влажной земли, музыка, смех. Полузаброшенный дачный участок, огороженный кое-где съехавшей вниз, как старый рыбачий невод, сеткой вместо забора. В глубине – маленький домишко, который вряд ли вместит в себя хотя бы половину собравшейся молодёжи. Я вышел из машины: захотелось вдохнуть свежего воздуха, размяться.       – О, здоров! – широко улыбаясь, ко мне подошёл рослый парень.       – И тебе не хворать, – пожал протянутую руку. Успел заметить его взгляд, скользнувший по мне, по машине. Что скажешь, на фоне остальных я и правда неслабо выделялся, особенно возрастом – лет на десять старше их всех, как минимум.       – Выручи. Народу немерено сегодня – не рассчитали. До магазина на колёсах рукой подать. Ящик беленькой прикупишь?       Зачем я согласился? Димка. Это неожиданное псевдоприглашение остаться... Возможность, случай увидеть его, побыть рядом или вдалеке – неважно. У меня был повод, а значит – шанс.       Осторожно переступая через высокий порог, я занёс позвякивающую в такт шагам коробку в дом. Знакомый здоровяк налетел внезапно – забросил в свойском жесте руку с зажатой купюрой мне на шею, притянул к себе и, обдавая запахом свежеопрокинутой стопки, часто-часто затараторил, заблагодарил. Всё также обнимая, отвёл к столам, накрытым на улице, за домом. На когда-то белой бумаге, постеленной вместо скатерти, одноразовые тарелки с мясом и овощами перемежались более основательной тарой для спиртного. Студенческий шведский стол на природе. Как я оказался здесь?       Водка, шашлык, кудрявая тепличная зелень. Стульев не наблюдалось, поэтому собравшийся народ ел, пил и развлекался, перемещаясь в пространстве бестолковым броуновским движением. Вокруг было шумно, но все звуки перекрывал зычный бас невидимого мне субъекта. Судя по его нескончаемым матерным прибауткам, смешным прозвищам и беззлобным отшучиваниям в ответ – здесь собрались люди, давно знавшие друг друга.       В благодарность за водку уже порядком захмелевший знакомый притащил мне раскалённый шампур с мясом и, наполнив ближайшую стопку до краёв, удалился в дом. За ним, как на аркане, тащилась нескладная девица в розовых джинсах.       Я безуспешно выискивал глазами Димку. Обошёл весь участок и наконец вдали от песенных завываний и набирающего обороты алкогольного пиршества за стареньким сараем увидел его. Он в окружении зрителей, подтянув ноги к груди, сидел в ржавой детской ванночке. Лихо загребал обломком доски, будто веслом и весело выкрикивал, словно пел:

Всю славу, почести и злато, Вино, красоток и тэдэ...

      Наверное, это была известная песня – ему даже подпевали, но я её не знал. Отколовшаяся от основного коллектива группа парней и девчонок, судя по всему, играла в угадайку. Поглядывая на Димку, они возбуждённо переговаривались и, перекрикивая друг друга, предлагали какие-то названия: то ли фильмов, то ли песен.       Я стоял под деревом и смотрел на него. В этом вроде не было ничего такого, но словно стыдясь быть уличённым, я поминутно оглядывался по сторонам. С дерева сыпались белые цветы, корявые ветки мешали всё рассмотреть в подробностях. Шальная улыбка, побелевшие костяшки – представляю, как было неудобно держать широченную нестроганую деревяшку – бандана на голове, нарисованные чёрным усы с лихо закрученными кончиками. Шрам. Он чем-то напоминал пирата. Может, он его и изображал?       Одна девушка закричала «громче, громче», Димка махнул ей рукой и наддал:

…Сушите весла, сэр, на кой вам чёрт богатство? Жизнь коротка, и, сколько бы не съел…

      Отступив за ствол, я смотрел и смотрел на него. Не получалось оторвать взгляд от фигурки в нелепом судёнышке. Он был со всеми вместе и одновременно ни с кем, я уже заметил, прочувствовал. Это наполняло спокойствием и надеждой.       Я заставил себя уйти лишь потому, что Димка мог увидеть меня. Как тогда объяснить ему, почему я не уехал?       Должно быть Димка давно спал. И я спал. Почти. В машине, хмельной, улыбающийся в звёздную ночь.       Соловей, вспомнив о своих обязанностях, зацокал, затрещал где-то совсем близко.