Мелочь

Когда это случается в первый раз, Пасифика пугается до слёз. Она всего лишь хотела попробовать пирожное, так заманчиво сверкающее шоколадной глазурью с тарелки в столовой, но закончилось всё тем, что мама застукала её с испачканными шоколадом ладошками. Строгий взгляд заставил пятилетнюю Пасифику дёрнуться и попытаться скрыть следы преступления - завести руки за спину и незаметно вытереть их о подол платья. Мама замечает. Наказание следует незамедлительно. Пасифика заперта в тёмной комнате, где она никогда раньше не бывала при свете, и шкаф в углу тут же услужливо прикидывается монстром, свисающие кисточки штор напоминают лапы чудища, а ещё что-то скребётся в углу. "Раз, два, три". Если считать про себя - не страшно. Вовсе не страшно, мамочка скоро придёт и выпустит её. Но чем дольше она вынуждена находиться совсем одна, в ползучей тьме, тем сильнее, кажется, она прирастает к полу. Обхватывает коленки, закрывает глаза и тут же распахивает снова - так ещё страшнее. Пасифика чувствует, как носки её туфель обнюхивает чудовище, оно скрипит когтями, оно приближается, оно схватит её и утащит за собой, а потом обязательно съест, проглотит целиком. Она хочет пошевелиться, но не может и пальцем двинуть. Хочет крикнуть - но слова застревают в горле. Сердце заходится в бешеном темпе, пространство резко сужается, чёрные лапы сжимаются на горле. Волна ужаса накрывает с головой, и она не может дышать. Родители находят её лежащей на полу, обессиленную, страшно бледную, капельки пота скатываются со лба; у Пасифики нет сил даже заплакать, от неё требуют объяснений, но она только тянется к полоске света из коридора, смаргивая слёзы и не зная, как описать плотный, склизкий ком в груди. Проходит два года, прежде чем всё повторяется снова. В первый раз родители посчитали это "глупой истерикой", даже несмотря на то, что не слышали рыданий; но в семь лет Пасифике нанимают учителя чистописания, у которого визжащий циркулярной пилой голос и длинные морщинистые пальцы, а ещё указка, бьющая по столу каждый раз, стоит Пасифике нарисовать слишком кривую букву. Она роняет ручку, когда учитель кладёт перед ней несколько длинных предложений, которые нужно переписать с идеальной точностью и не допустить ни малейшей помарки. Руки дрожат так сильно, что чернила мажут, а указка в то же мгновение рассекает воздух и грохочет о столешницу в непосредственной близости от самой Пасифики, отзываясь звоном в ушах. В этот раз она будто захлёбывается, хватается за горло, колени слабеют и она едва не сваливается со скамейки, липкая пелена застилает глаза, и снова - ни вдохнуть, ни выдохнуть. Учителю хватает ума позвать врача. Слово "врач" с тех пор становится неразлучным спутником Пасифики, что бы она ни делала. Первый психотерапевт улыбался, сверкая золотым зубом и обещая, что сделает всё возможное, только сеансов потребуется много, и Нортвесты щедро платили, не догадываясь, что всё, что их дочь делает у врача, это играет в куклы и рисует на бланках цветными карандашами. Разумеется, приступы возвращаются. Второй психотерапевт утверждал, что Пасифике нужны процедуры, и чем больше - тем лучше. У него были огромные очки с толстыми стёклами, он мазал девочку мазями и пичкал странными таблетками, подключал к ней разные датчики и то и дело слушал грудную клетку, но - вот неожиданность-то! - "революционные" методы не помогли вовсе. Нортвесты в бешенстве, Престон яростно кричит, что его дочь - калека, Присцилла обмахивается веером и всхлипывает, а Пасифика зажимает рот руками и хватается за ручку комода, чтобы не упасть: если родители поймают её, подслушивающую за дверью, ей точно влетит. Третий психотерапевт гладит Пасифику по голове. Она недоумённо поднимает на него глаза, и он... подмигивает. Девочка разевает от удивления рот - и получает леденец. - Панические атаки, - говорит доктор. И они начинают лечиться. Пасифике приходится говорить, рассказывать. Чаще всего ей совсем не хочется, но у доктора, кажется, бесконечные запасы леденцов и добрая улыбка, которой хочется улыбаться в ответ. Пасифика привыкает. Она делится с доктором самым сокровенным, своими страхами и надеждами, рассказывает про школу и про свободное время, и только про семью - молчит. Опускает глаза. "Мама и папа - хорошие". "Хорошие" мама и папа всем довольны, пока Пасифика не достаёт их и во всём слушается, но как-то они застают свою дочь в компании других детишек, посещающих Леденцового Доктора, как его зовёт сама Пасифика, и, заметив у одного мальчика сыпь на лице, немедленно хватают дочь за руку и уводят прочь. Пасифика рыдает на заднем сиденье машины всю дорогу до дома, рыдает так, что начинает трястись, перед глазами мгновенно возникает тёмная комната, полная монстров, и крик застывает внутри. Доктор говорил, что нужно дышать, медленно и глубоко вдыхая и выдыхая, думать о хорошем, о том, что она любит и что ей нравится, но доктора нет рядом. Пасифика чувствует себя комочком грязи, попавшим на стекло из-под колёс автомобиля, а потом она будто проваливается вниз, оседая. Придя в себя, Пасифика обнаруживает синяки от собственных пальцев у себя возле горла, а родители внушают ей, что она - лучшая. Что она - пример для подражания. Что она - не чета глупым детям из семей бедняков, и она не должна с ними водиться. Леденцового Доктора она тоже больше никогда не увидит. Это болезнь. Она больна. Пасифика знает это и живёт с этим уже восемнадцать лет. Постепенно она научилась справляться с атаками сама, контролировать себя, буквально вытаскивать с того света, куда, как ей кажется, она отправляется каждый раз, стоит только начать нервничать. Ей сложно общаться с людьми, она боится долго оставаться одна, ходить в незнакомые места, она постоянно ожидает, что паника вернётся, захлестнёт её, собьёт с ног, утащит в глубину и... Оставит бездыханной. Пасифика худая, как спичка. Пасифика смотрит на всех свысока. Пасифика засыпает только с ночником и поглощает шоколад тоннами, но это её не спасает. Спасение временно. Она живёт от приступа до приступа. Она старается дышать так глубоко, как только может. Пока может.