Мишкина повесть (рабочее)

Всем в жизни что-то нужно для полного счастья: квартира, флайер, мировая слава, шикарная блондинка, ждущая в отеле. И этого чего-то обычно не хватает. Мишке для счастья не хватало Альки. Обязательные детские прививки Мишке дались совсем тяжело. То одно осложнение, то другое отправляло Мишку Логина в детскую больницу в Лазурной Сопке. Лежать в больнице было скучно. Именно лежать было не обязательно, можно было сидеть и ходить, гулять в оранжерее с полезным, насыщенным фитонцидами воздухом, но чаще всего получалось именно лежать. Гравитация на Празднике в целом намного выше биологически привычной для человека, в городах ее немного снижали, но искусственно понижать до нормальной считали вредным — чтобы колонисты не отвыкали от планеты, чтобы тело изначально подстраивалось под экстремальные перегрузки. И гравитация растущему Мишкиному телу тоже не нравилась, голодающий мозг постоянно старался уложить тело, чтобы добыть себе побольше крови с кислородом от ног. В детсаду, а после в начальной школе, с этим было проще — там занятия нарочно так выстраивались, чтобы тех детей у кого, как у Мишки, тело требует себя лежать, до обморока не доводить, но и из общего учебного процесса не выключать: не сидится за партой, не играется стоя — идите на широкие диваны или на полу устраивайтесь как удобно. Тем более, что валяться и ползать воспитатели и сами не против — половина подвижных игр на полу в горизонтальном положении проводилась… В конце концов можно просто лежать и интерактивный потолок рассматривать. Дома тоже полежать никто не мешает, но лежа можно рисовать, голопроектор включить, читалку почитать, тренажер подергать. В больнице же было скучно потому, что ни порисовать, ни почитать, ни головизор посмотреть не получалось — быстро начинала болеть голова, слезиться глаза и ругаться заметившие это медсестры. Мишка, конечно, отчаянно с собственными глазами боролся, но ленивые глаза и стоящие на их стороне врачи и родители Мишку обычно побеждали, лишая развлечений. И единственное что спасало — воткнуть в уши аудиотаблетки и слушать книги. Тогда глаза сами блуждали взглядом по потолку и стенам, складывали из теней образы и картинки, иногда даже круче настоящих голограмм получалось. Вот когда-то тогда в больнице Мишка и понял, чего хочет в жизни. Во-первых, стать пилотом как Экзюпери, Хан Соло, Мересьев, Гагарин и другие герои. Во-вторых, он хочет шпагу и фехтовать как Атос (быть как Д’Артаньян Мишке почему-то совершенно не захотелось, и понравились ему отчего-то Атос и Рошфор). И наконец, в-третьих, — Мишке нужен Алька. Вот так. Для полного счастья и позарез! Мишка ясно видел этого мальчишку: светлоголового, вихрастого и черноглазого. Худенького, маленького, но упругого и прочного, как звенящий стальной клинок, который рассказывает сказку про Мальчиша-Кибальчиша и знает военную тайну. Мишка точно знал, что будет старше, будет рядом с Алькой в самый-самый момент и не даст его обидеть ни одному бандиту. Сам под камень подставится, но не даст! Вот только пусть Алька будет. Но не везло Мишке. Никак не везло. Иммунитет наконец освоился с прививками и к одиннадцати годам перестал подкидывать Мишке сюрпризы. В двенадцать Мише наконец перестали запрещать заниматься, чем хочет, и мальчишка поступил в кружки аэровождения и фехтования. На тринадцатилетие отец твердо пообещал сыну поступление в летное училище, а не в геологический. В четырнадцать с половиной Мишка взял первый приз на всепланетарной детско-юношеской спартакиаде среди шпажистов. А вот с Алькой не везло. Сначала Мишка рассчитывал, что его Алькой станет Темыч — младший брат, человек не по возрасту серьезный и рассудительный. Был он, конечно, ни какой не «Темыч», а «Валерьевич», как и Мишка, но ни Темой, ни Артемом никто его не звал, а называли только Темычем. И Мишка посматривал на подрастающего человека с предвкушением совместных приключений, путешествий и счастья. Он рассказывал Темычу про древние аэропланы и первые шатлы, про новейшие космолеты, когда тот только учился пользоваться взрослым унитазом вместо горшка. Темыч серьезно слушал Мишку и надувал слюнявые пузыри. Но чем старше становился Темыч, тем яснее Мишка понимал — не Алька. Когда Темыч начал говорить и шустро бегать, он не просто не разделил тогдашнего Мишкиного увлечения Гардемаринами, а внимательно выслушав все про шпаги и кремневые пистолеты, которые надо заряжать с дула, про кодекс чести и дуэли, спрятался за диваном и, выставив из-за него палец, громко сказал: «Бластэыгх! Пиу-пиу! Ты убит!» Или, когда Темка врал, что яйцо с сюрпризом съел Мишка, и получал второе лакомство и игрушку за один вечер… Мишка брата, конечно, не закладывал, но осознавал, что он — не Алька. Совсем. А потом Мишкины родители вообще развелись и разъехались и поделили сыновей: Мишку — папе, Темыча — маме. Конечно, на летних каникулах братья два месяца проводили вместе, по-честному — одна поездка на отдых обоих детей с папой и одна, тоже для двоих — с мамой. Но… Темыч рос таким же, как все другие дети вокруг. Соседи, в школе, в кружках. Обычные. Не лучше Мишки, без той звенящей, туго-туго натянутой струнки, что должна постоянно звучать в Альке. Нет. Одиноким Мишка не был никогда. Общительный, открытый, неглупый и симпатичный парнишка легко знакомился, заводил приятельские отношения, с удовольствием рассказывал услышанные, прочитанные и придуманные истории, неизменно собирая вокруг себя благодарных слушателей, последователей и подражателей, организовал игры и шалости, не оставаясь в одиночестве, даже если его план был рискован и грозил серьезным нагоняем. Но все его приятели были обычными. И мальчишки, и девчонки. Да, Мишка искал Альку не только среди мальчишек. Среди девочек тоже искал. Даже одно время думал, что нашел. В фехтовальном клубе у саблистов занималась Ирма Рил, девочка из детского центра, государственная воспитанница. Мишка познакомился с ней, когда какой-то крупный и приземистый парень, явно из тех, на ком местная гравитация сроду не отыгрывалась, обозвал улегшуюся в гамак между декоративными яблоньками в сквере девочку надзирательской спирохетой и потребовал от нее убраться с его места. Ирма, точнее, тогда еще незнакомая Мишке девчонка с торчащими в разные стороны разноцветными хвостиками, набросилась на парня с совершенно взрослой руганью, прогоняя его от общественного гамака и отдыхающего человека. Парень обиделся и полез на девочку с кулаками, а та, хоть была его меньше и по росту, и по весу, и, наверняка, по возрасту, тоже свирепо сдвинула брови и встала в стойку. Мишка тоже был младше и слабее хулигана, но позволить себе стать свидетелем неравного боя не мог. Он подобрал с земли кем-то не то брошенную, не то потерянную пластиковую ручку-поводок от гравитележки и с криком: «Защищайтесь, сударь!» — вступился за честь дам. Парень, увидев Мишкино оружие, только рассмеялся, а зря. Пластиковая тросточка шпагой конечно не была, но тем не менее ее заменила. Особенно, когда Мишка сообразил, что тычки обломанным кончиком в незащищенные одеждой части тела для парня болезненны. В общем, крупного соперника Мишка загонял, вынудил просить пощады и бежать. Чувствовал он себя при этом не мушкетером-дуэлянтом, а тореадором — слишком сильно разгневанный нахальной мелочью хулиган напоминал разъяренного быка. — Он же без маски, а если б ты ему в глаз попал?! Дубина! Тебя что совсем кодексу не учили?! — вместо благодарности набросилась на Мишку спасенная «дама». И Мишка, выслушав отповедь, стыдливо отбрехивался, что «это же не шпага совсем, и даже не учебная, не то что боевая», и что, даже когда колол в щеку и шею, он не попал бы, всерьез не ранил и так далее, и тому подобное. Девочка из гамака шумно защищала Мишку и восторгалась им, а Мишка смотрел на разноцветнохвостую валькирию и видел Альку. Знакомилась с Мишкой и приглашала к дружбе девочка из гамака, но Мишка смотрел только на воинственную защитницу справедливости Ирму. Они подружились. Мишка даже чуть было не сменил шпагу на саблю. (Не сменил, хотя ради интереса чужой снаряд и чужую технику освоил). И был уверен, что вот он, то есть она, — его Алька. Ирма была именно такой как надо: честной до безрассудства, прямой и ясной, как сфокусированный световой луч. Два года. А потом вдруг решила, что она — девочка, начала носить короткие блестящие юбки, отращивать яркие разрисованные ногти и притворяться глупой и беспомощной, часто взмахивая покрытыми блестками ресницами. Дружить с Ирмой, естественно, Мишка все равно не перестал. Во-первых, потому что, если ты чего-то понапридумывал себе про человека, а он твоих понапридумок не оправдал, дуться, обижаться и раздруживаться — свинство и вообще последнее дело. А во-вторых, потому что Ирма все равно оставалась Ирмой — надежным товарищем и хорошим человеком. Не Алькой. Ну и что? Поэтому Мишка дружбы с Ирмой не терял и дружбой этой дорожил. Даже когда уехал в другой город в Училище, даже когда стал работать и летать по другим звездным системам, иной раз больше года не бывая дома. Они переписывались и перезванивались, встречались каждый раз, когда Мишка прилетал домой и навещал отца. Ирма закончила геологический и работала технологом на обогатительном комбинате, успешно делала карьеру, регулярно конфликтовала с приписчиками и недосчетчиками, входила в несколько общественных комитетов, профсоюз и регулярно выговаривалась другу. В живую и по переписке, и по видеосвязи. Мишка видел, что она по-прежнему честный и бесстрашный боец, прямая и звонкая, а еще, что она молодая, симпатичная и кокетливая женщина. И что она все-таки не Алька. (Хотя последнее может быть потому, что на предпоследнем курсе Училища Мишка Альку наконец встретил).