Вольеры и заповедники

Во второй раз за утро Чилтон просыпается уже не от осторожно теребящей его плечо ладони, но и не под знакомое жужжание вибрирующего сотового или доносящиеся из открытой форточки грохот и гудки сдающего назад мусоровоза. Нет, он просыпается в светлой тишине едва знакомого ему места, чувствуя себя удивительно отдохнувшим. Злые, вялые мысли вчерашнего дня кажутся Фредерику далекими призраками прошлой ночи, и хоть воспоминания о собственных мучительных переживаниях, точно грязные лужи после грозы, остаются с ним Чилтон позволяет себе облегченно вздохнуть, проникшись очищающим его существо ощущением: Он в порядке. Он жив. Он жив. Впрочем, кислый с горькой подбивкой вкус во рту уже через пару минут побуждает психиатра к тому, чтобы вылезти из-под придавивших его тело слоев постельного белья, сочащегося запахом дешевого стирального порошка. Фредерик опускает ноги на стылый паркет и по привычке шарит у края кровати, но вместо гладкого и успокаивающе прохладного металла, удобно ложащегося в изгибы ладони, его рука хватает лишь воздух. Чилтон поворачивает голову и несколько секунд обескураженно смотрит в пустоту у его ног. Действительно. Никаких тростей и никаких тапочек. И как только успело вылететь из головы, что он не на курорте в Коста-Бланка. Он уже и забыл каково это – передвигаться без опоры, в том числе и у себя дома предпочитая полагаться на ортопедический инструмент с самого начала реабилитационного периода. Даже когда время, в течение которого Фредерику требовалось облегчить нагрузку на неполный набор органов при ходьбе миновало, он оставил трость – в качестве аксессуара. Чилтон провел немало часов, выбирая между бесчисленными вариантами. И хотя его равно искушали самые разные экземпляры (из зебрано, с вырезанной вручную львиной головой в качестве ручки; увенчанная бронзовым нарвалом; с крюком в форме орла в стиле ар-деко; коллекционная трость из эбенового дерева с цветком-набалдашником из слоновой кости), он в конце концов остановился на самом солидном на его взгляд и наименее претенциозном выборе, пусть чешуйчатый шафт вкупе с гравировкой на рукояти и могли вызвать у посторонних недвусмысленные ассоциации со скипетром. Теперь же, горюя о потере своего лакированного спутника, Фредерик жалеет и о том, что не решился встроить в рукоятку «секрет», не дав уговорить себя хозяину магазина, в котором делал заказ. Оснасти он трость ножом, возможно, Лектер бы не заполучил его вчера так просто. Чилтон чувствует как ледяной сквозняк задевает его голые щиколотки и, поежившись (он спал в футболке и боксерах), вытаскивает из-под кровати туфли, а из комода сменную одежду; набрасывает на плечи одно из одеял, и идет в ванную. Из-за деревянистого сырого запаха в коридоре на верхнем этаже у него возникает ощущение, что на улице стоит октябрь, а не декабрь. Долгий утренний душ (пусть и без возможности настроить водяной напор) помогает ему снять зуд беспокойства в разуме и за моционом вниз по лестнице уже переодевшийся Фредерик (как он тоскует по гардеробу из сшитых на заказ костюмов!) замечает, что у него даже наметился аппетит. Доктор смутно припоминает, как Уилл разбудил его в седьмом часу утра, и то – лишь потому, что после нескольких часов неглубокого сна его череп гудел, будто стенки лабиринта извилин мозга выложили сплошной мозаикой пчелиных сот. Вроде бы, Грэм говорил ему, что не учел вчера, что Чилтон останется на день без еды, когда планировал заехать в бакалею после работы, так что съездил за продуктами в один из местных поселков. На просьбу Фредерика тараторить помедленнее, потемки в комнате упомянули торопливым голосом бывшего пациента некие лекции в Академии ФБР, пробки у Вашингтона, а еще настойчиво велели составить список всего необходимого, как только Чилтон проспится. Последняя ступенька лестницы подло скрипит, обесценивая все попытки психиатра спуститься бесшумно, и Фредерик замирает, прислушиваясь к шорохам в гостиной. Но когти не скребут по деревянному полу и никакого ворчанья в жилой комнате не раздается, так что подождав для верности еще полминуты, Чилтон слабо ухмыляется и сходит с места. Он собирается позволить животным спать как можно дольше, поскольку изо всех сил хочет оттянуть момент, когда ему придется начинать о них заботиться. Чертов Грэм не додумался сказать ему, сколько раз нужно выгуливать его ненаглядных псин и сколько раз кормить. Как будто их распорядок дня самоочевидная вещь! Что же, может для матерых собачников оно и так, но, к счастью, Фредерик в их круг не входит. Яркое пятно на обеденном столе в столовой-кабинете ловит взгляд Чилтона. Этот вырванный из лежащего рядом альбома желтый лист напоминает Фредерику о его собственном кожаном журнале для записей о терапии. Бумага хранит целое послание доктору, подробно расписывающее, что нужно делать с собаками (оказывается, что кормить их не нужно, только если сам Грэм по какой-либо причине задержится на работе – часов в шесть дать суточную норму. Даже если Фредерику покажется, что этого мало – собаки не люди и им лучше всего плотно есть раз в день, перекармливать же псов вредно, потому что пища будет плохо усваиваться. Выгуливать их от него тоже не требуется, разве что стая попьет утром и запросится на улицу, тогда можно выпустить их часа в два-три на задний двор), и намного менее подробно – положение дел самого Фредерика (еда в подвале и холодильнике; составьте список покупок; не выходите из дома). За окнами – черные капилляры ветвей и светящее с интенсивностью вспышки фотоаппарата кремовое солнце Вирджинии; его свет подчеркивает все неровности неаккуратно шпаклеванных бледно-голубых стен, и каждую морщинку на лице поджимающего губы Чилтона. Вот и первый день его добровольного плена в принадлежащем Уиллу Грэму вольере. Возможно, ему стоит описывать свою робинзонаду, ведя дневники как Анна Франк. Вчера доктор был слишком истощен, чтобы задаваться вопросами, но сегодня он отчетливо понимает, что не знает, почему Уилл дал ему убежище и даже относится к нему по-человечески, будто вовсе не питая ненависти к Фредерику за свое полугодичное заключение. С одной стороны, психиатр не делал Грэму ничего не плохого, если закрыть глаза на тот диагноз, которым он поделился с публикой в суде (все-таки в нем не было личного умысла, а сам доктор в тот момент был искренне убежден в своих словах), с другой – только пульсирующим где-то глубоко внутри него чувством вины сам Чилтон может оправдать необъяснимую убежденность в том, что Уилл должен испытывать к нему антипатию, особенно ярко сверкающую гранями презрения. Быть может, он просто слишком занят своей охотой на каннибала, чтобы тратить негативные эмоции на кого-то еще кроме доктора Лектера? А сам Фредерик Чилтон возможно не заслуживает в глазах Уилла Грэма какого-либо особого отношения? Ну, конечно. Уилл делает это не «для него», а «даже для него», руководствуясь своим гребанным человеколюбием энцефалитного святоши. Фредерик пытается заново уговорить себя, что согласный его терпеть Грэм – это его самый лучший шанс выжить, но как он ни старается быть рассудочным, все равно злится – сначала на приютившего его Уилла, потом на себя самого, за то, что не ценит собственное чудесное спасение – и чувствует себя от этого бессильным и чудовищно незначительным. Несколько минут спустя взяв себя в руки, Чилтон перечитывает письмо, теперь уделяя внимание его формальному аспекту, а не содержанию, в расчете на то, что умственные упражнения помогут ему сублимировать досаду (уже и не вспомнить, когда психиатр в последний раз развлекал себя графологическим анализом). «М» в форме «u». Приспособляемость, кажется? А опрокинутые как «v» «n» – психологическая проницательность. Связанные между собой буквы – тщательность рассуждений и красноречие, а точки строго над «i» – концентрация и точность. Фредерик ловит себя на том, что по обыкновению грызть свой платиновый «Монтблан» потянул в рот до того отбрасывавшую гусеничную тень на альбом шариковую ручку, и тут же брезгливо ее откладывает, представив, что у самого Уилла может быть похожая привычка, или даже что Грэм отдавал ручку на растерзание своим (слава Богу, все еще спящим) собакам, и возвращается к тексту: Так-так, широкие петли – это признак упрямства. Длинные конечные штрихи букв – что-то, касающееся щедрости? Базовая линия выдерживается – надежность, рассудительность, однако текст опускается ниже ватерлинии разлиновки – значит, заниженная самооценка. Ничего нового написанные строки ему на самом деле не сообщают, но психиатр все равно чувствует себя немного лучше. Перед тем, как пойти делать свой завтрак, Чилтон перечитывает записку еще раз – просто потому что выведенные чужой рукой слова его умиротворяют, создавая иллюзию присутствия другого человека; будто бы давая возможность видеть размытый силуэт Уилла периферическим зрением. Однако до того, как посетить кухню, Фредерик решает проверить подвал, в который согласно его интуитивной догадке должна вести обшарпанная белая дверь под лестницей. Взявшись за ручку, Чилтон мысленно утешает себя тем, что даже если Грэм купил только не входящие в рацион человека с одной почкой продукты, в его распоряжении все еще остается та миска с фруктами. В подвале, помимо пачек с собачьим кормом, хозяйственных химических средств и стиральной машинки, смутно напоминающей собой метеорологический спутник, обнаруживаются консервы, мешки с крупами, коробка соков и несколько авосек с овощами. Он что, ограбил эту свою бакалею?! Ошарашенный продовольственным изобилием Фредерик поднимается обратно на первый этаж и робко прикрывает за собой дверь, решая проверить, что за провиант ждет его на кухне и боясь спросить себя, во сколько Уиллу пришлось встать, чтобы раздобыть все это. Покинув убогую столовую с ее некрашеными стульями из плохо отесанной древесины темных оттенков, неполированными в ссадинах потертостей столами, распиханными по углам картонными коробками, домашними телефонами в обоих концах комнаты (этот одинокий асоциальный собачник, должно быть, с ветеринарами круглые сутки разговаривает) и забытым у окна журналом, один угол которого пожелтел от солнца, Чилтон попадает в маленькое, холодное место, в котором на его взгляд многого не хватает. Блендера. Соковыжималки. Кофеварки. Повара у плиты, готовящего диетические блинчики с ягодами. Мраморного пола с подогревом и высокотехнологичного чуда стальной кухни без единого пятнышка. И все же в невзрачной кухне начинает угадываться попытка бывших жильцов следовать неким сельским стилистическим канонам – частично отделанные светлыми деревянными панелями и рельефными обоями (в рисунке мелких пятен, словно списанных со спины какого-то геккона) стены указывают в направлении Прованса, как и керамическая плитка с затертой декоративной росписью в промежутке между навесными кухонными шкафами и тумбами у стены. Выцветший хлопок занавесок на окнах напоминает застиранное платье какой-нибудь детской куклы, но Фредерик почти готов засчитать эту попытку придать лиричности интерьеру (если бы не нелепо торчащие у выхода на задний двор черные загогулины крючков для одежды, на которые навешаны мотки поводков). Заглянув в холодильник, Фредерик убеждается, что с продуктовыми запасами в этом доме он при желании мог бы побаловать себя и приготовить что-нибудь экзотическое, вроде салата из авокадо и ананасов, но в конечном итоге останавливается на овсянке с орехами, припомнив количество калорий, приходящихся на одну порцию. Ни одна живая душа не знает, как сильно он скучает по соли. Осматривая стеллажи с утварью и шкафы в поисках ковша (которому суждено быть обнаруженным в незакрытом до конца нижнем ящике кухонной тумбы у окна парой минут позже), Чилтон приходит к выводу, что на кухне Уилла нет ничего принадлежащего к одному набору и не поддерживается никакое подобие порядка: керамическая посуда перемежается с остатками стеклянных сервизов; похожая на деформированную крикетную биту скалка соседствует с пластмассовой четырехглазой формочкой для кексов; банки с приправами уживаются с заварником из стекла мутного, как необработанный горный хрусталь, а маленькая, выглядящая так, будто она на последнем издыхании, плита завистливо пялится закопченными конфорками на новенький хромированный тостер. Пустые миски на холодильнике и верхних полках стеллажей оставляют доктора в недоумении, почему Грэм просто не составил их в шкафы, как и несколько кружек с отбитыми краями и налетом темных кругов на дне, дожидающихся у раковины того, кто закончит начатое и удосужится их вымыть. Но по-настоящему Чилтона удивляет только тот факт, что ни в одном из ящиков он не обнаруживает ни снотворного, ни антидепрессантов (прочно обосновавшихся дома у него самого) – только баночки аспирина, таблетки которого Уилл, судя по количеству этих самых баночек, заглатывает чаще чем обычные люди драже «Тик-Так». Засыпая на дно огромного ковша овсяные хлопья, доктор старается действовать как можно тише. Это бесспорно глупо, но Чилтон все еще не хочет разбудить собак, как если бы по их пробуждении ему пришлось пытаться общаться с ними на языке, который он плохо знает. Сварив овсянку, Фредерик решает пойти навстречу своему оскорбленному комнатным оформлением чувству эстетики и украшает получившийся горячий завтрак стружкой тертого яблока, а доев порцию в компании потертого футляра для очков в наименее неряшливом уголке столовой-кабинета, идет заварить себе некрепкий чай. Размешивая в тыквенного цвета жидкости ложку меда (по настоящему сахару он тоже скучает), Фредерик замечает, что ему слабо верится в то, что прямо сейчас его знакомые продолжают жить как ни в чем не бывало, пока он сам отбывает ссылку в Вирджинии. К тому времени как он приканчивает завтрак, псы Грэма уже проснулись. В чем польза от таких лежебок? Хоть средство для мытья посуды и приходится основательно поискать по ящикам (Фредерик точно помнит, что где-то его видел), прежде чем оно находится в тумбе под раковиной (почему просто не поставить его возле раковины!), Чилтон избавляется от следов своего пребывания на кухне, одновременно забавляясь рассматриванием постера с рыболовными приманками на стене у выхода. Оставив посуду сушиться в матрице прутьев подставки для тарелок, психиатр решает поближе познакомиться с естественной средой обитания профайлера с расстройством эмпатии – все-таки Уилл написал, что появится только вечером, а Фредерику нужно чем-то себя занять, раз уж у Уилла нет домашнего компьютера. Зайдя в гостиную, первое, что он отмечает: с прикроватного столика пропал пистолет Ганнибала, а с комода – портфель, и если второе Чилтон объясняет себе тем, что Грэму на работе нужно куда-то складывать свои бесконечные папки, проштампованные гербом ФБР, то вопрос о том, куда могло деться оружие, возвращает его к мысли об ограблении и Фредерик фыркает, представив, как Уилл, держа в одной руке свое удостоверение спецагента, а в другой указывающий дулом на прилавок с развалившимися на нем огурцами «Смит и Вессон», заявляет какому-нибудь лоточнику-индусу, что весь его товар конфискован в интересах национальной безопасности. По приземистой раскладушке тут же неподалеку размазано целое разворошенное гнездо из постельного белья. Сквозь ведущее в тамбур окно над спинкой кровати льются разрезанные стекольной решеткой потоки света, поливая это безобразие сливочным сиянием как из прожектора. Поколебавшись, прежде чем ступить на придавленный металлическими ножками, похожий на кусок облезшей кожи половик, Фредерик принимается заправлять постель. Взбивая мятые будто использованные чайные пакетики огромных размеров подушки, Чилтон заверяет себя, что он не собирается заниматься этим на регулярной основе – он Уиллу не горничная, – но раз он не должен выгуливать его псов, то может сделать хотя бы это хотя бы сегодня. Все-таки это из-за него Грэм не убрал за собой с утра. Чилтону кажется странным, что Уилл живет преимущественно в собственной гостиной. Возможно, дело в банальной лени, и нежелании у проводящего много времени за работой в жилой комнате человека, ходить вверх-вниз по лестнице, а может быть он пытается экономить тепло. Или даже все намного проще и Грэму просто важно сразу же узнавать, если кто-то приблизится к дому, раз уж его глупые лохматые дармоеды не могут внятно сообщить о проникновении на территорию. В любом случае, ванна на втором этаже в таком случае – это смехотворно непрактично. На комоде Уилла он обнаруживает тумблер, а в комодных ящиках – сложенное аккуратными стопочками стоймя белье и клубки носков; множество одинаковых футболок с ожерельем мелких дырочек вокруг воротников и почему-то – несколько полотенец. В первые несколько секунд Фредерик не может понять, о чем они ему напоминают, а потом хмыкает, догадавшись. Ему же персонал прачечной при клинике все уши прожужжал жалобами на окрашивающий все гипергидроз Грэма. Чилтон окидывает взглядом собранные Уиллом в гостиной предметы мебели – столь же разнопородные, как и его собаки, и приходит к выводу, что вся обстановка комнаты состоит из возмутительно несогласованной мешанины, даже не пытающейся создать какое-то подобие театрального уюта; стараться серьезно отнестись к развешанным повсюду пасторальным пейзажам, очевидно приобретенным на какой-нибудь гаражной распродаже, Фредерик не собирается (на eBay такую постную мазню бы постыдились выставлять на продажу). Неудивительно, что ни один автор не подписался. Весь дом Грэма в глазах Чилтона – свалка. И почему-то у Фредерика сохраняется чувство, что он еще ничего не видел, а вот через пару дней Грэм заново здесь освоится, и нынешний беспорядок отступит перед настоящим бедламом, правящим бал везде, где Уилл решит обосноваться; разбросанные по всей комнате запчасти моторных лодок и расползающиеся по полу масляные пятна практически проступают из воздуха. Доктор смотрит на плотно исполосованное царапинами дерево паркета, напоминающее лед на катке для фигурного катания, и кривит губы. Будто мало ему изящной резьбы по дереву! Подняв голову, Фредерик рассматривает дешевую отделку потолка, что походит на застывшие в гипсе расходящиеся от светильника в центре водяные круги, затем переводит взгляд на облицованный натуральным камнем камин – стылый и не привносящий в дом чувство тепла (предположительно должен символизировать заявку на стиль кантри), распластанный у камина ковер в стригущем лишае потертостей, и раскиданные по нему подстилки и пуфы для собак, будто позаимствованные с ближайшей помойки. Все это не может не вызвать у Чилтона глубокой задумчивости. Грэм ведь профессор в Академии ФБР, да еще и консультирует в НЦАНП у Кроуфорда – он должен прекрасно зарабатывать. Куда Уилл тратит деньги? Жертвует все средства какому-нибудь местному питомнику для собак? Копит на лодочную мастерскую? Или на собственную яхту? Домик у моря? Маневрируя между снующих под ногами собак, увлекшихся какой-то замызганной мягкой игрушкой, Фредерик подходит к пианино. От музыкального инструмента веет внушающей умиротворение харизмой лакированного гроба. На его крышке – еще один тумблер и прислоненная к стенке картина, отличающаяся сюжетом от прочих (лесов, ферм и рек): только нос каяка, взявшего самоубийственный курс на гигантский ледник. В простоте мотива и неотвратимости столкновения с глыбами укреплений на горизонте есть что-то тревожащее, как во фреске «Тонущая собака» Гойи, виденной Чилтоном в Мадриде. Однако мысль о Уилле, играющем собачий вальс, быстро отвлекает доктора от вызванного картиной беспокойства. Фредерик проверяет, настроено ли пианино и с трудом может поверить в то, что оно действительно настроено. Но нотная тетрадь, открытая на странице с «Джингл Беллз», убеждает психиатра в том, что ему не кажется и возможно стоит дополнить свой начисто лишенный какой-либо художественной филигранности и тяги к творчеству образ Грэма. Наиграв забавы ради какую-то спонтанно пришедшую в голову мелодию (как ему не хватает рояля), Чилтон поворачивается лицом к тому, что судя по всему должно являться самообразовательной Меккой хозяина дома: на нижних полках ютятся картонные коробки с деревянными дощечками, мелкой всячиной, фигурками собак и карточками с собаками, но в остальном – забитые до самого потолка стеллажи, наполнены именно книгами. Фредерика не удивляет, что Уилл читает взахлеб (иначе откуда у провинциала было бы взяться такому богатому словарному запасу?), но присмотревшись к названиям ближайших к нему книг он недоверчиво хмурится. Ах, да. Он ведь не-доктор энтомологии. Взяв в руки одну из тематических книг, оказывающуюся «Из жизни пчел», Фредерик раскрывает ее на случайной странице и некоторое время с интересом разглядывает внутреннее устройство глаза пчелы, походящего на одуванчик из нервных клеток. Поставив книгу обратно, он читает названия на корешках, время от времени снимая с полок книги с особенно курьезными («Инсектопедия», «Книга жуков», «Тараканы крупным планом») рассматривая обложки, по которым ползают членистоногие широчайшего спектра расцветок и строений, пока напоминающая маску-намордник для кусачих пациентов голова жука, являющегося лицом томика «Паразит Рекс: в причудливом мире самых опасных созданий природы», не впирается в него некомфортно безличным взглядом миллионов своих фасеток. После этого Чилтон пролистывает только издания звучащие безобидно-научно: «Биология прямокрылых», «Методология систематики», «Муравьи», «Физиология насекомых», «Иллюстрированная мировая энциклопедия насекомых», «Жуки Северо-восточной Америки», «Стрекозы и равнокрылые стрекозы Джорджии и Юго-востока», «Бабочки и мотыльки: учебник идентификации», «Фотографический атлас энтомолога», «Книга насекомых Фабре», «Пчела: естественная история», «Планета членистоногих: эволюция и возвышение насекомых», «Жизненный цикл бабочек», «Насекомые: их естественная история и разнообразие», «Пауки», седьмое издание «Изучения насекомых», «Беспозвоночные пресных вод Северной Америки», «Краткое содержание энтомологии». В каждой из таксономических книг он находит под пестрыми изображениями множество придуманных для видов витиеватых латинских имен, заставляющих задуматься скорее о гигантских рептилиях, обитавших, когда жизнь на земле еще была молода, чем о крошечных организмах. Даже сложнее названий французских блюд, подающихся в доме Ганнибала Лектера. Про себя Фредерик удивляется тому, как можно интересоваться чем-то в духе эффекта ледникового периода на распространенность насекомых Северной Америки. Секция с энтомологической литературой по краям обставлена открытками и фотографиями из мест, в которых Уилл Грэм вряд ли когда-либо был или собирался побывать (пусть даже все в доме и выглядит так, словно ферма всего лишь перевалочная станция и Уилл все надеется куда-то уехать). Чилтону становится как-то печально от того, что укрывающий его профайлер – при всей глубине своих познаний в определенных областях – узкопрофильный специалист, вряд ли когда-либо покидавший Штаты и видевший хоть одного из запечатленных на страницах книг представителей швейцарских бабочек вживую. Дальнейшее изучение содержимого стеллажей у пианино подкрепляет тезис психиатра об узости интересов его сожителя – помимо энциклопедии собачьих заболеваний, Фредерик натыкается на несколько книг о рыбалке, моторных лодках (одну он даже отмечает себе, ввиду ее совершенно лишенного фантазии названия: «Двигатели за бортом»), затем к его вящему удивлению с некоторыми классическими философскими экономическими и политическими трудами («Капитал» в трех томах, четвертое издание «Теорий демократии», «К критике политической экономики», «Исследование о природе и причинах богатства народов») и переходным звеном от одной группы интересов к другой, от чего он почему-то усмехается: «Демократия медовых пчел», «Супер-организм: красота, элегантность и странность насекомых обществ». Смирившись, что не найдет по эту сторону камина ничего художественного, Фредерик переходит к стеллажам у окна и тут же растерянно моргает, прочитав первое попавшееся на глаза название: «Костер амбиций»! Ну надо же, Грэм читает Тома Вулфа! И не просто читает, да он кажется его поклонник – тут и «Электропрохладительный кислотный тест», и «Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка». Это уже ближе к литературе, которую предпочитает он сам. Приятно удивляют доктора и сборники всех работ Шекспира, Диккенса, Лондона и Уайльда, теснящиеся на нижних полках. В художественной секции почему-то обнаруживаются и Юнг, и Кант, и такие занятные томики, как «Моральная чистота: гид для взрослых идеалистов», стэнфордское «Введение в логику и критическое мышление», «Отбросы: исследование сексуальных аутсайдеров» и «Иллюстрированное подлинное преступление: фотографическая история», но Фредерик решает, что здесь дело не в характерной для Уилла бессистемности, а в том, что на правой стороне кончилось место. И в самом деле: в дальнейшем все, что попадается Чилтону на глаза, более чем ненаучно: «Южный ветер» Дугласа, «Черное солнце», «Ничья земля», «Время умирать» и прочие им подобные. Психиатр находит даже очевидно предназначенные для особенно сентиментальных вечеров поэтические сборники, среди которых особенно выделяется «Лимерик» Легмана, и с десяток наисопливейших любовных романов, таких как (кто бы мог подумать!) «Никаких больше одиноких ночей». Это открытие заставляет Фредерика почувствовать себя значительно лучше. Значит, Уиллу Грэму не совсем чужды человеческие слабости. На этой позитивной ноте Чилтон решает окончить осмотр домашней библиотеки Уилла, и направляется было к рабочему столу у соседнего окна, но предмет, увиденный на столике по правый поручень кресла, в котором он провел вчера несколько часов, заставляет Фредерика нервически засмеяться. Три! Три телефона! В этом доме три стационарных телефона, но всего одни часы и ни одного ноутбука! Боже, он просто невероятен. Утерев выступившие от смеха слезы, психиатр подходит к маленькой мастерской Грэма. На рабочем столе хаос, как и в остальном доме: всевозможные материалы в коробочках, формочках и шкатулках наставлены друг на друга, флакончики с жидкостями расставлены по столешнице как фигуры на шахматной доске, ножницы и банка с катушками цветных ниток, краски и мотки проволоки, контейнеры с разноцветными бусинами, шерстью и перьями, плоскогубцы и кусочки поролона, разнообразные инструменты, фольга и крючки – все свалено вперемешку у лампы, лупы и стойки для зажима с неоконченной поделкой, смотрящейся одним из фантастических насекомых, недавно встреченных Фредериком в атласах. И, как и в случае с энтомологией, Чилтон мало что понимает в приманках (например, как в изготовлении приманки могут пригодиться стоящие тут же чесночные капли?) и рыбалке в целом, но не может не восхититься самоотдачей и мастерством Уилла. По краям рабочего пространства стопками наложены книги, а пространство под столом занимают собачьи переноски и тяжеленный на вид сундук с рыбацким набором. Отвлекшись на аккуратно выстроенную шеренгу удочек у стены, Фредерик не сразу замечает то, что буквально бьет по глазам яркими бликами, переливаясь на свету из окна всеми оттенками в палитре от палевого до темно-золотистого. Вчера он не обратил на это внимания, но составленные на подоконнике бутылки, должно быть, делают окно похожим на витрину винного магазина, если смотреть в него снаружи. Батареи разнокалиберного спиртного, конечно же, не идут ни в какое сравнение с собственным винным подвалом Чилтона, но он не может не признать, что коллекция Уилла тревожаще впечатляющая – тем более, что из многих бутылок, судя по их виду, отпивали неоднократно. Джим Бим, Джонни Уокер, Джек Дениелс… Все лучшие друзья Уилла Грэма в сборе. Инспекция импровизированного бара Грэма дает Чилтону знать, что в алкогольном арсенале хозяина дома имеется марка едва ли не на каждую букву алфавита (заметив прячущиеся за шторой «Тичерз Хайлэнд Крим» и «Тичерз Роял», психиатр усмехается про себя – прекрасный выбор для учителя). Что его не особенно удивляет, как и почти педантичная приверженность сорту. Стрэйт, Рей, Корн, Вит, Блендид, Лайт, Сауэр мэш, Теннеси, Ботлед-ин-бонд, бурбон. В самом деле, Фредерик находит, что виски очень подходит Уиллу по духу – вечерний напиток не созданный для шумных компаний, требующий к себе соответствующего отношения и единоличной дегустации – это идеальный выбор для человека, который хочет в одиночестве насладиться любимым алкоголем. Впрочем, Чилтон сомневается, что Грэм неторопливо смакует каждый глоток, наслаждаясь сложностью аромата и вкуса всех порций – все-таки в его баре помимо линейки наименований, тянущейся от слабого фруктового виски до по-настоящему крепкого скотча (из тех, что с привкусом дыма), затесались и несколько бутылок «Ронрико Смус-Голд» и «Кэптен Морган Блэк Лэйбл» указывающих на то, что Уилл не брезгует и ромом, что может быть напрямую связано с тем обстоятельством, что профайлер не приносит работу домой. Доктор с пугающей его самого уверенностью может представить себе возможную градацию: Подросток с просверленной дрелью головой – недорогой и самобытный канадский «Блэк Велвет». Заколотая штативом для внутривенных вливаний медсестра – что-нибудь теннессийское, с медовым послевкусием. Изнасилованная пятилетка, задушенная пластиковым пакетом – ирландские цветочные нотки «Джемесона» или солоноватый Беллс. Надетая на оленьи рога девушка с заживо удаленными органами – «Силвер Селект» с оттенками дуба. Разорванный на части цепями мужчина – классический седьмой Джек Дениелс, с его исключительной мягкостью. Кукуруза и рожь, ячмень и ключевая вода, с привкусом карамели и ванили. И никаких металлических ноток в букете. Сам Чилтон очевидно придерживается совершенно иной культуры питья, чем Уилл. Все-таки закусывать легкий виски фруктами и шоколадом в своем кабинете, слушая аудиозаписи по саморазвитию, повышению уверенности в себе и позитивному мышлению со своего «Макбука» это совсем не то же самое, что напиваться до бессознательности после расследований убийств, ощущающихся как совершенные собственноручно. Удерживая на крае сознания эту мысль, Фредерик углубляется в содержимое последнего до сих пор оставлямоего без его внимания предмета в гостиной. Огромное блюдо с накиданными в него журналами сообщает психиатру, что многие из тематических изданий они с Грэмом выписывают совместно, к примеру: «Расстройства личности: теория, исследования и лечение», «Журнал психосоматических исследований», 172-й том «Американского журнала психиатрии», «Журнал консультирующей и клинической психологии», «Журнал травматического стресса», «Журнал психологии личности и социальной психологии», «Журнал клинической психиатрии» и «Анналы поведенческой медицины». И почему-то это приятная новость для Чилтона. Следующий слой – журналы, которые можно ожидать найти в доме судмедэксперта («Закон и бихевиористика», «Журнал судебных наук», «Национальный судебный журнал», «Новости судебно-медицинской экспертизы», «Интернациональная судебно-медицинская экспертиза») и те, что можно ожидать найти в доме Уилла Грэма («Международный журнал Диптерологии», «Ежегодный обзор энтомологии»), а где-то на самом дне придавленными обнаруживаются единичные журналы по психогенетике, социологии и физической антропологии, но все номера были выпущены два-три года назад, что свидетельствует о малой заинтересованности Грэма в этих дисциплинах. Из любопытства Чилтон пробегается глазами по нескольким судебно-медицинским статьям на загнутых страницах («Реконструкция фрагментов банкнот основывающаяся на методе совпадения ключевых точек», «Обнаружение симуляции в написанных от руки документах среди судебно-медицинских экспертов», «Порошковый активированный углерод: альтернативный подход к геномной пурификации ДНК», «Квантитативный фазовый анализ по методу Ритвелда для судмедэкспертизы», «Неинвазивные и спекулятивные методы визуализации латентных отложений отпечатков пальцев на термальной бумаге»), некоторые из них даже поначалу захватывают его интерес, вроде написанной более-менее понятным языком про анализ ДНК в необычных и деградировавших биологических образцах с места преступления, с обсуждением преимуществ и недостатков техник LCN и Real-Time PCR на примере образцов по делу «Грим Слипера» в Лос-Анджелесе, о котором доктор, опять же, даже что-то слышал, но он весьма смутно представляет, о чем говорится в большинстве абзацев, углубляющихся в теорию. На «доставке 9-тетрагидроканнабинола и 11-нор-9-карбокси-9-тетрагидроканнабинольной кислоты в посмертные биологические жидкости и ткани пилотов, фатально травмированных в авиакатастрофах» Фредерик сдается и перестает делать вид, что ему понятно, о чем идет речь, а точнее – что ему в самом деле хочется понять. Следующие несколько часов он проводит за чтением знакомых ему изданий, решив, что заслуживает перерыва в своей исследовательской работе первооткрывателя всех тех мест, в которых до него не ступала нога цивилизованного человека. После «Оценки психопатических черт и криминального поведения в сообществе молодых женщин с использованием шкалы психопатического самоотчета» Чилтон идет приготовить себе гречку с салатом. Собаки заинтересованно снуют вокруг, пока он натирает овощи, никак не реагируя на многочисленные «фу! Нельзя!» со стороны Фредерика, но несмотря на попытки отвлечь его со стороны надоедливых животных, ему даже удается не пережарить морковь – получается немного хрустяще, как он и хотел. Доктор ест в гостиной, наблюдая за тем, как меняющееся небо за окном расцвечивает заснеженное поле нежным голубым с намеками на пурпур. Он спрашивает себя, где обычно обедает Грэм, и пытается представить, чем он может быть занят, ориентируясь на полученное сегодня представление о том, в чем заключается деятельность судмедэкспертов, но у него плохо получается. Сам Чилтон скучает по своей работе, по своей клинике и задается вопросом, что в ней происходит в его отсутствие, припоминая собственное расписание терапевтических сессий и деловых встреч. Позже Фредерик уделяет время выпрашиваемому Уиллом списку, в который помимо сотового, йогуртов и нескольких мелочей заносит латеральные пазлы, колоду карт, аудиоплеер и аудиокниги, после чего отправляется в экспедицию в оставшуюся часть дома, уже готовя себя к обнаружению целых экологических ниш, занятых домашними вредителями. Он должен знать, соседствует ли Грэм с тараканами, клопами и крысами. Этот остолоп и энцефалит-то свой наверняка подхватил от какого-нибудь клеща, квартирующего в его драной мягкой мебели. Вопреки своим ожиданиям Чилтон не находит на втором этаже никаких признаков присутствия в доме форм жизни, паразитирующих на хозяйстве и неряшливости его хозяина (кроме уже знакомых доктору собак, не следующих на второй этаж за ним, очевидно зная, что там нет ничего заслуживающего внимания). И вообще ничего интересного – в соседнем с его кельей помещении стоит только пара шкафов с одеждой и хозяйственными тряпками, еще несколько собачьих переносок, ящики с инструментами, какие-то коробки и составленные у стенок столбики книг. Уже на выходе из комнаты бросив взгляд под ноги, Фредерик замечает на полу темные отпечатки ботинок – его собственных и Грэма – оставшиеся со вчерашнего вечера. Тонкий слой пыльной крупы, равномерно распределённый по всему паркету в комнате, вызывает ассоциацию с галактическим ландшафтом звездного неба и, глядя на растоптанный Млечный путь из дверного приема, Чилтон усмехается. Похоже, он оставил свой след во Вселенной. Последние две комнаты наверху производят впечатление закрытых для посетителей музейных залов с унесенными на реставрацию экспонатами и Фредерик не задерживается в них надолго, думая о том, что иметь столько необжитого пространства в собственном доме наверняка чертовски психологически некомфортно для Грэма, и приходить сюда должно быть немногим лучше, чем приходить в ночлежку. Уже сидя в гостиной, доктор пытается представить себе ощущения Уилла, вынужденного проводить вечера и целые дни в выходные со всех сторон окруженным тусклыми и выцветшими оттенками, в доме без растений, без дурацких деревенских вышивок «дом, милый дом» и даже вещей достаточно старинных, чтобы придать обстановке самобытность, романтизм и очарование. Нет, единственные украшения на этой ферме – фигурки собак, но и они не предметы декора. Они – маленькие тотемы для защиты. Ведь даже естественная среда обитания Уилла Грэма – враждебная. А в такой способны выживать только привычные к ней – покалеченные и те, кто калечат. На ум ему приходит строчка из недавно прочитанной книги: «…Однако дети с этим нарушением, обладающие интеллектом выше среднего, находят способы маскировать и прятать ментальные раны, пока те не покрываются толстой тканью шрама». Сковырни панцирь его заносчивости, оболочку сарказма и обнаружишь намного более уязвимые ткани, покрытые шрамами. Догадка, грозящая обернуться ценным терапевтическим инсайдом, полностью захватывает Фредерика, так что он спешит поднять с пола у кресла прихваченные из столовой альбом с ручкой и закрывает глаза, силясь припомнить определенные характерные черты, но его всегда интересовал другой конец спектра, совсем другая крайность, и поэтому первой на ум приходит Триада Макдональда, кажущаяся теперь смехотворной и совершенно неприменимой в отношении Уилла с его семью наглыми и разбалованными лаской, но ухоженными и счастливыми собаками. До чего же идиотской предстает Чилтону теперь собственная изобличительная речь в суде. Это же так безумно просто! Как никто не заметил?! Почему никто его не перебил, не заткнул, не высмеял? …Необходимость постоянно наблюдать и запоминать социальные нормы, их интеллектуальное, а не интуитивное закрепление? Подчеркнутая вежливостью формальная дистанция? …Нарколепсия, проблемы со сном, частые ночные пробуждения и пробуждения рано утром? …Чувствительность к световым и звуковым стимулам? Усиление припадков при фототерапии и гипнозе с Лектером сойдет? …А чрезвычайно рафинированные вербальные навыки и широкий словарный запас в детстве, вылившиеся в странный ритм речи, склонность к неровным интонациям, повышению голоса, использованию метафор, значащих что-то только для него самого? …Неспособность быстро переключаться, наложенная на расстройство эмпатии. …Равнодушие к карьере и деньгам, драгоценностям и статусным вещам. …Окружающие люди воспринимаются злой, недружественной окружающей средой, поэтому такой ребенок выглядит забитым, сидит в углу и не идет на контакт. Развить моторные навыки могли помочь в семье? Может быть, в детстве Грэм работал в лодочной мастерской какого-нибудь родственника? …Плохое понимание чужих намерений. …Гиперчувствительность – любое неосторожное движение может быть восприниматься угрозой. …Детское желание дружеского общения и товарищеских отношений может угаснуть из-за истории проваленных социальных опытов. …Неспособность распознать отсутствие взаимного интереса со стороны объекта влюбленности? Романтический интерес к доктору Блум? Если отдельные вещи – указатели, бесполезные как надгробные камни без надписей, то может быть Уилл Грэм в хаосе? …Своеобразное понимание системности. Фредерик пытается вспомнить, поставил ли он все книги точно на те места, с которых взял их. И даже мания Грэма быть предельно точным до въедливости, как у выучившего перед экзаменами материал студента, достающего всех своими вопросами, чтобы похвастаться новыми знаниями, предстает перед Чилтоном в новом свете. Люди неправильно понимают, обобщают, путают, и неточности приводят к большому непониманию и разочарованию в конце, верно? Возможно, в детстве он даже демонстрировал селективный мьютизм, разговаривая только со знакомыми или приятными ему людьми. В таком случае, водили ли его родители к врачам? Диагностировали ли те врачи задержку психического развития, речевого развития, или даже подозрения на дебильность? Боже, ему так жаль, так жаль. Стыд обжигает щеки доктора Чилтона, в полной мере осознавшего, что он все-таки был одним из длинной череды специалистов, клеймивших Уилла Грэма – эйдетика с расстройством эмпатии и синдромом Аспергера, успешно установившего причину своих проблем совершенно самостоятельно, нелестными диагнозами на протяжении всей его жизни с самого раннего детства. Психиатр может припомнить случай, когда гипотезу о том, что индивиды с «Аспергером» предрасположены к жестокому и криминальному поведению расследовали, но подтвердить не смогли, а исследование 2008-ого года даже предполагало, что «аспи» чаще становятся жертвами, чем агрессорами, поскольку во всех известных случаях, когда человек с синдромом Аспергера принимал участие в насильственном преступлении, у него наблюдались психиатрические расстройства, вроде шизоаффективного расстройства. За такую упрямую безмозглость с его стороны ФБР имеет полное право аннулировать его лицензию. Но теперь ведь он знает?.. На ужин Фредерик готовит ризотто с чесноком и белыми грибами, найдя баночку последних в одном из верхних ящиков. Он убивает на блюдо почти два часа, мысленно ехидно называя себя идеальной домохозяйкой пятидесятых годов, но на самом деле проведя весь день без дела, Чилтон чрезвычайно рад заняться чем-то полезным. Пармезана, которым можно было бы украсить результат его стараний, он нигде не находит, но решает пойти на кулинарный компромисс и достает из холодильника упаковку нарезанного соломкой чеддера для посыпки салатов. Закутавшийся в одеяло Фредерик усаживается со своей тарелкой на плетенную садовую скамейку на террасе, перетащив ее на другой край, чтобы со стороны дороги его закрывала растущая у крыльца елка. Холодный сельский воздух бодрит психиатра своей чистотой. Свежий снег магически сверкает в лучах заката. На улице нет ни машин, ни людей, издалека доносится слабый шум транспорта, визг покрышек и тормозов, но звука удара нет; на одной из покачивающихся веток куста бренчит металлическая «музыка ветра» и Чилтон спрашивает себя, разглядывая постукивающие друг о друга металлические трубочки, сделал ли Уилл ее своими руками. До Чилтона доносит запахи, которых он никогда не слышал в своем районе и которых он просто не знал – ему это нравится, и он впервые за время своего бегства снова чувствует себя свободным, и впервые за еще более долгое время – человеком. Фредерик погружает нос в складки лоскутного одеяла, вдыхая слабый запах дезодоранта. Доев свой ужин, психиатр остается сидеть снаружи и наблюдает за тем, как кальмаровые тени веток медленно ползут по сугробам. Ему хорошо. Порцию Уилла он оставил подогреваться на плите.