Вольеры и заповедники

Вялая кофеиновая бодрость (забытые остатки двойного эспрессо остывают на дне пластикового стаканчика из «Старбакса» в подставке для напитков) почти не пробивается через назойливую статику радиопомех в его телесных ощущениях. Контуры наплывают друг на друга, предметы не укладываются в собственные мутные силуэты, все так нечетко, будто Уилл забыл надеть очки и виды Вашингтона — преломленный, болезненный уличный свет мягких оттенков и размытые стеклянные соты небоскребов, проступающие сквозь подтеки воды и случайные созвездия капель — картина импрессиониста перед самым его носом. В желудке с урчанием шевелится жжение. Он не завтракал. Пару часов назад, выйдя из гостиной в коридор, чтобы подняться в ванную на втором этаже, Уилл через дверной проем увидел очертания кухонной раковины и тут же ощутил нарастающий рвотный позыв, который будто бы все еще ждет фантомно осязаемой скопившейся у горла желчью. (аккуратное девичье ухо в луже желудочного сока, маленькая таблетка в кармашке его изгибов и кусочки полупереваренного томата у слива) Скрип возящих по стеклу «дворников» мерзко резонирует с головной болью на протяжении всех сорока миль на юго-запад от центра столицы штатов по Интерстейт 95. Уилл отключает переваливающиеся с боку на бок щетки на ту четверть часа, что стоит в пробке, и ожесточенно трет лицо под треск дождя о лобовое стекло «Вольво». (все планы сырые, все мысли ненастоящие) Глаза режет от недосыпа, потому что Грэм не лег спать ночью, из-за наполовину осознаваемого опасения проснуться в промозглой камере. Вместо этого он провел несколько умиротворяющих часов за работой над приманкой, начатой еще в прошлом ноябре, а после съездил в один из круглосуточных продовольственных магазинов в Рестоне, решив воспользоваться возможностью заполнить кухонные шкафы едой на ближайшее время. Он делал так довольно часто в долгие периоды бессонницы, пытаясь занять себя до сигнала будильника, извещающего о необходимости отправиться на работу, выполнением полезных домашних дел. Вернувшись домой, он на всякий случай предупредил Чилтона о том, куда направляется и когда рассчитывает со всем разобраться, чтобы (потратить еще немного времени) проснувшись Фредерик не бросился делать глупости, вообразив себе, что Уилл вот-вот нагрянет с жаждущим возмездия Джеком или даже Ганнибалом, решившим попробовать новый рецепт с тем ассортиментом потрохов, который остался у него на руках (буквально). Видеть бывшего психиатра спящим в его гостевой спальне было по-настоящему странно для Грэма. Чилтон лежал, уткнувшись лицом в подушку, так что только лохматый хохолок нескольких прядей с затылка торчал из-под одеял, и профайлеру хватило одного взгляда, чтобы понять, что Фредерик завел привычку спать на животе после операции. Чилтон не хотел просыпаться не меньше пяти минут, так что в конце концов Уиллу даже пришлось осторожно потрясти его, прежде чем Фредерик прекратил недовольно шевелиться и стонать, и наконец уселся, чтобы выслушать все необходимые объяснения. Впрочем, из того, как помятый Чилтон болезненно морщился и жмурился, Грэм заключил, что самым разумным будет просто написать записку. Оставленный в покое доктор, вполне возможно, что безотчетно, уже завалившись на бок, пробормотал ему в спину пожелание удачи, и этим спонтанным проявлением участия даже слегка удивил Уилла, привыкшего считать, что Фредерику нет дела ни до кого, кроме себя. В сопровождении играющего на малой громкости «Пассажира» Игги Попа, Грэм выруливает на мощенный съезд к Военно-морской базе США: дорожные знаки, покрытые армейскими аббревиатурами по всему пути и очищенные от кустарника участки земли с бараками и грузовиками на каждом перекрестке. Жухлые, не облетевшие кроны сотен акров леса по обеим сторонам дороги качает шквалистый ветер, как комья водорослей, колыхаемые в мутных потоках воды. Все вокруг кажется Уиллу чужим и далеким. (выход из глубокого сна, когда не знаешь, кто ты) После нескольких минут объяснений на контрольно-пропускном пункте, Грэм объезжает неприступную бетонную громаду Академии, припоминая, как минувшей осенью она походила на корпус огромного ледокола с пестрым налетом из микроорганизмов на днище из-за плотной сетью разросшегося по стенам плюща. Сейчас расползающиеся по стенам росчерки мертвых стеблей смахивают на рисунок окаменелостей и тёмно-серое, вызывающе голое здание излучает враждебность. (тысячелетнее мезоамериканское святилище) Покоящаяся под снегом десятиметровая зеленая изгородь и ступенчатые выступы с рвущимися ввысь дымящими трубами (фабрика правопорядка) прекращают медленно проворачиваться вокруг своей оси, когда Уилл заезжает на парковку у утопающего в подтаявшем грязном снегу парка. Ливень с шумом бомбардирует зонт тяжелыми каплями, пока Грэм пересекает стоянку. С интересом рассматривая сооружение, словно пытаясь заново узнать его, профайлер думает о том, что с этого угла оно вполне сошло бы за отель «Квонтико Хилтон», сонный северо-западный университет или новую больницу, не нарушайся иллюзия эхом выстрелов на полигоне- перекрываемым громовыми раскатами, время от времени доносящимися откуда-то со стороны Потомака, как отзвуки далеких горных обвалов. Невдалеке по дорожкам парка с чавканьем и мокрыми шлепками диффундируют синие пуховики «Поло» стажеров и серые куртки поверх солдатской формы агентов УБН. Уилл не видит среди совершающих пробежку ни одного знакомого лица и вдруг понимает, что за время его отсутствия сменилось целое поколение выпускников. На главном входе Грэма встречает табличка, сообщающая, что постройка Академии началась в 1970-м году, под руководством тогдашнего директора ФБР — Эдварда Гувера. Обтряхивая зонт в сухом тепле отделенной от интерьера основного здания стеклянными дверьми прихожей зоны, Уилл кажется себе (заразным) попавшим в дезинфекционный отсек. В просторном фойе он задерживается у подсвеченной сверху стены, покрытой как кафельной плиткой фотопортретами в рамках: 60 лиц павших агентов и профессионалов (иконостас, лики святых мучеников службы). Грэм быстро находит в галерее «Зала Славы» новую рамку и острее чувствует себя пустым и посторонним в этих стенах, хоть ему и нравится выбранная фотография — на ней специальный агент Беверли Катц серьезная, собранная, с едва угадывающимся намеком на лукавую улыбку в уголках губ и изгибе приподнятой брови. Целая. У рецепции, Уилл со смутным беспокойством пережидает звонок администратора, удостоверивающегося, что ему правда назначено: все, что у Грэма есть с собой — это договоренность о встрече, без каких-либо материальных подтверждений его слов, и это нервирует. Мимо стойки стремительно проходят разведывательные аналитики с планшетами подмышкой, специальные агенты и прочие штатные специалисты, начинающие свой рабочий день. Грэм привык никогда по-настоящему не замечать разрозненные взгляды из аудитории и из-за пределов полицейского ограждения, иногда бегло отмечая брови, веки, но по-настоящему не вступая в зрительный контакт. Профайлер не делает этого и сейчас, но знает, что то и дело обращаемые на него взоры лишены любопытства, восхищения или скепсиса. То, что он чувствует в них — неправильно, нечестно. Уилл безучастно смотрит на полощущиеся на ветру мокрыми тряпками флаги и мельтешение в фонтане крытого дворика с выгравированными по всему периметру вдохновляющими цитатами о верности, честности и храбрости. И думает о шрамах от ожогов, об оспенных рубцах, о физических уродствах, обо всех биологических предупредительных знаках о том, что приближаться к больной особи опасно. И о присутствующих невидимо, подобно проклятию, вирусах, точащих изнутри, внушающих страх своим умением не быть обнаруженными, пока не становится слишком поздно. (неправильно) Он привык (за столько лет, за всю свою жизнь) чувствовать вину за не-случавшееся с ним, из-за него, о котором никто никогда не знает (слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет?), но сейчас все наоборот, он имеет полное право чувствовать себя свободным от осуждения других, но его доказанная невиновность и его официальная вменяемость защищают от чужих проекций, липко пристающих к коже, как паутина, не лучше, чем социальный щит из очков, блокирующий линию взгляда, но не мешающий быть на виду. (нечестно) Уилл не убийца, не безумец, а всего лишь вернувшийся из той темной чащи, в которой кто-то (не он) валит деревья, в которой кто-то (не он) закапывает трупы, и он — тот, кто раскапывал их и гадал на результатах судмедэкспертизы, как следопыт, изучающий следы… …проступающие за стеклом: в свежих отпечатках копыт дымится снег, чернеет и скукоживается опавшая листва, они наполняются до краев, как небольшие полыньи, из которых черная ладонь зачерпывает кровь, прежде чем поднести ее к губам, за которыми нет зубов, одна всасывающая пустота. Копья струй дождя отскакивают от сидящего на карачках, который вскидывает рогатую голову, мутные белые белки без зрачков обращены к нему… — Мистер Грэм? — выведенный из транса профайлер вздрагивает, будто бы только что по-настоящему проснувшись. — Мистер Муни ждет вас. Ему выдают бейдж посетителя и в этой пластиковой карточке, как и когда-то во временном удостоверении специального агента, ему чудится что-то от подачки неприкаянному нищему. Уилбур Муни декан Академии ФБР в Квонтико уже много лет. Грэм знал его еще будучи нелюдимым, но талантливым стажером с выдающимися характеристиками, и от него же в свое время получил известие о том, что не прошел отбор в полевые агенты, как и разрешение преподавать, когда Муни закрыл глаза на ту очевидную нестабильность, из-за которой будущего растрепанного профессора с вечно опущенными уголками губ и мешками под глазами за спиной прозвали «человеком-изотопом». Просторный кабинет Уилбура не изменился ни на йоту за полтора десятилетия, прошедшие с их с Уиллом первой встречи в две тысячи первом, чего нельзя сказать о его занимающем: ощутимо поредевшие бледно-рыжие волосы сползли на затылок декана, как съехавший с макушки парик, так что обсыпанный мелкими пигментными пятнами лоб разросся на полголовы, а заострение черт превратило ушные раковины стареющего ирландца в миниатюрный Гранд-каньон Колорадо. После теплого приветствия и предложения присесть, Муни спрашивает: — Как ты, Уилл? (внимательный взгляд и ровный голос остались те же) — Все еще не убийца, как выяснилось, — Грэм натягивает на лицо ухмылку, вступая в зрительный контакт, но уже через несколько секунд смещает взгляд на уровень чужой шеи. На Муни тот же галстук, что и в их первую встречу и это смутно кажется Уиллу добрым предзнаменованием. Декан понимающе прикрывает веки и медленно качает головой своим мыслям. Он всегда с неодобрением относился к вымученным попыткам Грэма быть социальным (социально приемлемым, интегрируемым) за счет увиливания от прямых ответов и Уилл слышит, как сменяются расходящиеся по комнате кругами тональности его настроения — сожаление, сочувствие, решимость — ровные и ясные, точно звучащие один за одним «поющие бокалы» из совершенного хрусталя. — И твое внутреннее ощущение соответствует этому факту? (универсальный индикатор концентрации ионов эмпатии в его сознании) В любом другом случае честный ответ на этот вопрос дался бы ему нелегко, но сейчас Грэм говорит, стараясь донести до человека перед ним всю свою искреннюю, выстраданную убежденность: — Да. Соответствует. Уилбур прищуривается; складывает перед собой руки с аккуратно подстриженными ногтями. Они лежат на столешнице спокойно, совершенно неподвижно, как у (психиатра) хирурга. Или снайпера. Это обстоятельство и вкрадчивая интонация следующего вопроса, знакомая каждому, когда-либо интервьюированному специалистом по переговорам, заставляют напроситься сравнение с (Ганнибалом Лектером) Джеком Кроуфордом само собой. — Ты хочешь сказать, что не все, что с тобой произошло за последний год было опустошающим? — На самом деле, большинство событий скорее наполнили меня. (завладели мной, пропитали насквозь) — А потом ты начал переливаться через край, я помню. Алана Блум держала меня в курсе изменений в твоем состоянии, пока ты проходил курс лечения. И не меня одного. Парочка студентов даже посылали тебе цветы. Как и некоторые коллеги. Открытие собственной неожиданной и более чем незаслуженной популярности вызывает у Уилла дискомфорт, находящий выражение в кислой ухмылке: — Похоже, у меня больше друзей, чем я до сих пор считал. И кто же это был? — Имен не скажу, все-таки прошло несколько месяцев, а я только краем уха слышал об этой акции. Но о тебе беспокоились многие. Пусть и не все наносили личные визиты в больницу. — А то, что человек о котором беспокоились эти многие с высокой вероятностью мог оказаться психопатом-каннибалом, не мешало им посылать мне цветы и навещать? На секунду Грэм представляет себе корзинами высыпаемые точно рыбацкий улов на пол одной из комнат Балтиморского госпиталя для душевнобольных преступников конверты от его бывших студенток; бесстыдные взгляды приходящих на свидание с ним в своих лучших туфлях молодых выпускниц Академии; бандероли с домашним печеньем, теплыми носками и спрятанными в них фотографиями эротического характера от несчастных в браке домохозяек со всей страны. Затем он спрашивает себя, как освещала его судебный процесс Фредди Лаундс и сколько учащихся и профессоров Академии падки на бульварные ужасы ее авторства, а потом видит перед собой жертвенные костры, полыхающие в абсолютной ночи глаз Мэттью Брауна. С усмешкой в аккуратные усы-шеврон: — По всей видимости, не все были убеждены в твоей виновности столь же сильно, как государственный прокурор. Уилл не упускает из виду то, что Муни не говорит ничего о проценте считавших его сумасшедшим. Профайлер не спрашивает, во что верил сам Уилбур, зная, что ответ ему не понравится, несмотря на то, что за последние несколько месяцев он научился принимать предательства, как неотъемлемую часть его жизни. — Похоже, теперь всем моим поклонникам и противникам придется принять тот факт, что я совершенно здоров и не убивал никого ради удовольствия. Или даже убедиться в этом лично. Тем более, что я по-видимому израсходовал все свои отпускные дни за последние пять лет и успел задолжать Академии одну-две недели. — А что насчет твоей терапии? Муни спрашивает его так быстро и неожиданно, что Грэм нуждается в паузе, чтобы найтись с ответом: — Я ведь сижу перед вами. Декан продолжает пристально смотреть на него. — Я понимаю, почему вы озабочены, Уилбур, но если честно, эта забота ощущается, как если бы вы привязывали варежки к моим рукавам, — выдавливая глупый смешок. — Мой психиатр выписал меня из сумасшедшего дома, признав, что не видит никакого юридического основания содержать меня там. А он очень настойчиво добивался возможности поместить меня под свою эксклюзивную опеку с самой первой встречи, уж поверьте. — И помимо всего прочего, твой психиатр оказался серийным убийцей. Уиллу требуется несколько секунд, чтобы понять, что Муни подразумевает не Ганнибала. Он удивлен, что декану уже известно об утке с чучельным Потрошителем — сегодня утром расследование и преследование Чилтона не упоминались в новостях, по крайней мере, по тем станциям, которые слушал профайлер, но возможно, что ФБР объявило национальный розыск уже вчерашним вечером. Понимая, что правдоподобно изображать удивление он не сможет, Грэм разводит руками, надеясь, что это позволит ему избежать необходимости говорить что-либо вслух на этот счет. Какое-то время Уилбур рассматривает его с выражением хмурой сосредоточенности, точно в поиске язычка на герметичной упаковке продукта, за который нужно потянуть, чтобы открыть его, но все-таки сдается, и больше не настаивает на зрительном контакте до конца беседы, даже не подозревая, как сильно Уилл ему за это благодарен. Этот тактичный жест напоминает Грэму о Беверли Катц второй раз за утро. — Сегодня, — Муни откидывается на спинку кресла и принимается в задумчивости приглаживать кончик усов указательным пальцем. — незадолго до того, как ты пришел, я навещал Мириам Ласс. Ты знаешь Мириам? — Да. — Она была твоей студенткой? (есть ли личный тон у ее трагедии?) — Нет, мы виделись вчера. Попытался устроить встречу группы поддержки. — Успешно? Уилл на секунду представляет напряженную, как сжатая пружина, девушку, ее прижатую к телу ненастоящую руку, которой она старалась не двигать, чтобы он (она) не мог услышать жужжание протеза в рукаве толстовки; отрывистую, срывающуюся речь и утихающие к концу фраз интонации, будто силящееся вспомнить сознание каждый раз велело ей прислушаться к пронзительному и захватывающему звучанию скрипок, к щелканью ламп, к ускользающему голосу с удивительной силой притяжения. Прочистив горло: — Ей потребуется время на реабилитацию. — Безусловно, — тут же соглашается Уилбур. — Но каков твой прогноз? (быстрые движения глаз, цепкий ум, внимательный слушатель, откровенность, с которой она говорит о своих чувствах) Медленно, осторожно: — Думаю, она справится. Она кажется храброй и выносливой женщиной. — И она такова. К тому же, Мириам очень смышленая. — Иначе бы она не нашла Потрошителя, — усмехается Грэм. — Да. Не сомневаюсь, что восстановившись она сослужит Бюро хорошую службу, пусть и не в качестве полевого агента — может быть, в отделе перехвата данных или технической службе — хоть, по правде говоря, я и удивлен, почему она решила остаться у нас. — Куда еще ей податься, после того, что с ней сделали? Она хочет оставаться функциональной. — Что правда, то правда. Всем нужно занятие по душе. Особенно, если за него платят больше пятидесяти долларов в час, — сопровождая слова полуулыбкой, делающей усталое лицо на добрые двадцать лет моложе. — А ты, стало быть, разделяешь ее чувства как никто другой. Ты действительно хочешь вернуться на работу, Уилл? Уверен, что справишься? — Я стабильнее Мириам Ласс, сэр. В конце концов, у меня есть опыт в подобных вещах. — Знаешь, это меня и беспокоит больше всего. В течение дальнейшего разговора выясняется, что все семьдесят пять часов его лекций по двум дисциплинам в неделю растащили коллеги. Этого и следовало ожидать, он не появлялся в Академии больше года, но Уилл все же чувствует себя ребенком, щенков чьей собаки без спросу раздали родители. Вместе с Муни они намечают примерный план нового расписания, при этом Грэм упрямо настаивает на предпочтительном рабочем дне с семи утра и до половины пятого, освобождавшим бы ему вечерние часы для консультационной работы в НЦАНП. Декан ворчит о сдвигах в графике, рассматривая таблицы в окне «Изи Тайм Логс Экспресс», и не обещает ничего кроме новых шести классов, но это уже больше, чем то, на что Уилл рассчитывал, выходя из дома этим утром. Спустя сорок минут сжимая сухую надежную ладонь в прощальном рукопожатии, Грэм несколько мгновений испытывает готовность рассказать человеку перед собой о своем плане, о произошедшем с ним с того момента, как его воображение одолжил Джек Кроуфорд, и чувствует себя балансирующим над пропастью. Он ждет, пока это спровоцированное чужими ожиданиями желание не стихает, как сильный порыв ветра. А затем, отпуская руку, распарывая ощущение физического соприкосновения, улыбается, плотнее запахиваясь в дежурную вежливость. Спустившись в НЦАНП, Уилл обнаруживает морг украшенным (наверняка, по инициативе Джимми Прайса, проведшего в нем последние двадцать лет) рождественскими декорациями — венками на шкафах, парочкой гирлянд, свисающих с ламп и мониторов, маленькой искусственной елкой на низком металлическом табурете в углу — и практически пустым, не считая нескольких патологоанатомов, работающих преимущественно с лабораторией подразделения преступлений против детей. Кабинет Джека Кроуфорда закрыт. Грэм точно помнит, что рабочий день никогда не опаздывающего главы отдела поведенческих наук начинается в восемь, и решается спросить у высокой негритянки, занятой подготовкой полиакриламидного геля для электрофореза, не выехал ли Джек куда-либо по срочному делу. Та говорит, что ни о каких вызовах не слышала, и Уилл смутно припоминает, что она была в числе помогавших разбирать скопище трупов, составлявших жуткий тотем Лоренса Уэллса. Кроуфорд берет трубку только со второго звонка. — Доброе утро, Уилл, — сдержанное раздражение. — Джек, ты в Академии? — Нет, я на сеансе терапии. Уилл настолько не верит в то, что кому-то вроде Джека Кроуфорда может понадобиться психологическая помощь, что первым делом у него мелькает мысль о том, что все-таки начав всерьез рассматривать заявления о виновности Лектера, Джек решил действовать самостоятельно и наивно стал его пациентом. С нотками невольного ужаса: — Ганнибал с тобой?.. — Нет, у меня свой терапевт, с которым я встречаюсь по личным причинам, — в голосе Кроуфорда Грэм отчетливо слышит «не весь мой мир вращается вокруг Ганнибала Лектера, в отличие от твоего» и успевает подумать о семейном консультанте для пар, в которых один тяжело болен, прежде чем его подчеркнуто по-деловому спрашивают: — Что тебе нужно, Уилл? — То же, что и тебе, — крепче сжав сотовый. — Определиться с тем, что нужно сделать дальше, чтобы поймать Чесапикского Потрошителя. Недовольство в звучании Джека смягчается, но не из-за заинтересованности, а не сочувствия, нет, жалости (вины? За что?): — Мы знаем, кто Потрошитель. Все это время им был Чилтон, Уилл. Вчера он убил двух агентов ФБР в собственном доме. Эта резня… — Чепуха, и ты знаешь это, — нетерпеливо обрывает его Грэм. — Доказательства говорят иначе. — Потому что через них с тобой говорит Ганнибал Лектер. Где и когда мы можем встретиться? — В Балтиморе, в два часа, — после некоторого размышления произносит Джек. — Ты бы понадобился мне там в любом случае. Я пришлю адрес. — Где «там»? Новое убийство? — нахмурившись. — Я хочу, чтобы ты осмотрел место преступления в доме Чилтона. (да неужели, черт возьми) Уилл старается не дать себе прозвучать пренебрежительно или чересчур самонадеянно: — Забудь о Чилтоне, Джек. Все, что важно знать о Фредерике — он избавил тебя от необходимости помещать его под защиту от Ганнибала. (остановившись в моем доме) Кроуфорд никак не комментирует это заявление, но после фразы «Его розыски — пустая трата ресурсов», пресекает дальнейшие разглагольствования на тему: — Это решать мне. Уилл прикрывает глаза, молча соглашаясь с тем, что шлепок по руке за дерзость заслужен. — Два часа дня. Жди адрес, — Джек кладет трубку. Через несколько минут, наверняка, проходящих за обсуждением его персоны с психиатром, Уиллу, сушащему руки в уборной, приходит СМС с адресом. До встречи в доме Чилтона остается еще чуть более пяти часов. Грэм задумывается о том, чтобы вернуться в Вулф Трап и начать расходовать те продуктовые запасы, что он успел купить сегодня утром, раньше Чилтона, который наверняка еще спит, но увидев собственное отражение в зеркале, профайлер поджимает губы и прикидывает, что в планы на день стоит занести еще как минимум одно дело, требующее безотлагательного выполнения. А затем идет в кафетерий.