Вольеры и заповедники

Фредерик ждет посреди лестницы, прислушиваясь к шорохам в жилой комнате. Как только снег на подъездной дорожке закряхтел под покрышками «Вольво», Чилтон повернул голову на звук одновременно с псами и почувствовал себя неуютно — одной из в радостном нетерпении дожидающихся возвращения хозяина бродяжек — и после некоторого колебания (Уилл наверняка взял ключи) поднялся к себе, решив немного отложить встречу. Полчаса роли не играют. Пусть поужинает, расслабится. Войдя в дом, Уилл не удостоверился в его присутствии на ферме, и психиатр спросил себя, стоит ли рассматривать это как признак чужого доверия или безразличия. В кухню профайлер тоже не заглянул, чем вызвал у отслеживающего сверху его передвижения по этажу Фредерика и недовольство, и облегчение. С одной стороны — ему очень хотелось, чтобы придя домой, Уилл увидел полные миски и ризотто на плите и не пожалел о своем вчерашнем решении. С другой же, собственные старания стали казаться Чилтону какими-то суетными, вряд ли способными отозваться в Грэме чем-то кроме хилой ухмылки — вся его жажда наладить отношения стала убывать с возвращением Уилла на ферму. Сидя на террасе, он успел заготовить несколько сценариев сегодняшнего вечера, в которых так или иначе извинялся за все случившееся с профайлером за последние полгода, выражал поддержку и предлагал заново познакомиться — градус бойкости формы подачи с его стороны был единственным, что различалось в этих вариациях. Обнаружив же настоящего, скептично настроенного, вероятно утомленного и неизменно высокомерного Уилла Грэма в зоне досягаемости, Чилтон растерял гонор и, сидя на краю кровати, понял, что в каждой из воображаемых сценок он зациклен на собственной роли, на имидже, транслируемом бывшему пациенту. Ведь не будет слышать то, что он говорит, только сами интонации. А как Фредерик хочет звучать?.. Стоит ли ему вообще обращать на себя внимание? Устал же, читает, должно быть, про рыб и букашек, или экономические и политические теории. Да и к чему, по сути, сводятся любые его заверения? Что он знает, что совершил много ошибок и готов их исправить? Так вот тот шанс проявить уважение и оставить в покое. Преисполнившись смирения, Чилтон решил специально не заводить никаких разговоров, а только выслушать сводки с полей, если Грэм соизволит ими поделиться. А если нет, то сообщить свое — про перетрясенную стопку журналов и пропажу книги с полки (психиатр решил вооружиться убаюкивающим воображаемым голосом автора «Из жизни пчел», на случай бессонницы). И в последний момент вспомнив о своем недавнем намерении и выудив из комода бумажник, Фредерик пошел вниз. Психиатр наступает на скрипучую ступеньку в подножии, извещая всех присутствующих в гостиной-спальне о своем появлении. Первое, что бросается в глаза выглядывающему из коридора Чилтону — вопреки ожиданиям, псы сгрудились вовсе не вокруг хозяина, а лежат на островке ковра у камня мертвого камина, в коробочках, будто выдерживая дистанцию. Животные синхронно поворачивают морды к Фредерику, а затем так же синхронно отводят от него взгляды. Коллективный разум у них, что ли. Как там было? «Супер-организм»? Помимо тускло горящего светильника на пианино, еще одна лампа зажжена в рабочей зоне, но находящийся в ней Уилл сидит не за столом, а в глубоком вращающемся кресле — в самой приличной одежде, какую Чилтон до сих пор видел на нем (куртка наброшена на вешалку, у нее же брошен портфель). К тому же, Фредерик улавливает в воздухе тонкие нотки жасмина и бергамота, мгновенно вызывающие ассоциацию с ласковым шелком стелившихся по носоглотке ароматами живых цветов в его собственном доме, и с удивлением узнает комбинацию запахов. «Армани»?! Скользнув взглядом по лицу Уилла, все еще удивленный Чилтон ловит себя на том, что сожалеет об исчезнувших отросших за время в Балтиморской клинике для душевнобольных преступников непослушных прядях, хоть подстригшийся профайлер и стал выглядеть цивильно (даже слишком). С сомнением подняв бровь: — Как прошло твое… свидание? Грэм не отвечает, и Фредерик замечает тумблер с выпивкой в его опущенных между колен руках, а еще — початую бутылку виски у кресла. И поджимает губы. — Без сомнения «Бейлис» очень питателен, но я приготовил нам ужин. Уилл снова ничем не выдает, что принял во внимание его присутствие, но Чилтон остается не впечатленным — он в течение полгода каждый гребанный день наблюдал эту миниатюру в декорациях госпиталя. Отложив на время в сторону свое смирение, психиатр проходит к столу, пододвигает низкое квадратное кресло так, чтобы сесть напротив Грэма — теперь у них достаточно времени для обсуждения проблем, никакого терапевтического регламента — и садится, твердо решив донести до профайлера, что его мозгам не хватает совести, а самому Фредерику порядком надоело пренебрежение. Он может презирать его как врача, но пусть хоть немного уважает как человека. — Мы не наигрались в молчанку в госпитале? Грэм наконец вскидывает глаза и на секунду Чилтон ужасается его внешней изможденности. Даже когда Уилл таял в энцефалите, лежа опутанный проводами на больничной койке и еще не подозревая о выдвинутых против него обвинениях, он выглядел живее, сейчас же профайлер больше похож на утопленника. Позабыв о подчеркнуто терпеливом тоне терапевта, Фредерик спрашивает: — Уилл, что случилось? От болезненной ухмылки Грэма, в сочетании с взглядом, смотрящим сквозь него, психиатру становится крайне неуютно, но сказанное превосходит все успевшие возникнуть дурные предчувствия: — Я отстранен от дела Чесапикского Потрошителя. И я не имею права приближаться к Ганнибалу Лектеру ближе чем на триста метров. В грудной клетке у Чилтона становится так пусто, будто из нее выпорхнула птица. — Ты шутишь. — Тогда я поднимаю за ваше здоровье яблочный сок, — отзывается Уилл и салютует бокалом. Фредерик не к месту вспоминает, что хотел сходить с племянницами на новогодний «Holiday on Ice». Одна из них занимается фигурным катанием. — И что нам теперь делать? — Без понятия, — отвечает Уилл, отпивает и морщится. А Фредерику хочется выкрикнуть: «как это понимать, черт тебя дери?!», выбив тумблер у него из рук. Что он ухитрился такого сделать за день, чтобы настолько облажаться по обоим фронтам?! С транспарантом под окнами у Лектера расхаживал? Приближаться ему нельзя! Домогался он его, что ли?! Ну, конечно!.. Так вот для кого он принарядился! Блестящий план! Настолько, что аж слепит. Самый лучший шанс выжить, чтоб его. Спасибо, что хоть обратно в лечебницу не загремел!.. Зажмурившись и массируя виски для самоуспокоения, Фредерик говорит себе, что лучше бы ему подняться обратно наверх и дать им обоим пережить это известие по отдельности — Уилл очевидно не настроен обсуждать произошедшее, а он сам может запросто усугубить ситуацию, сорвавшись в обвинения. Не так-то просто от них удержаться, даже догадываясь, что злость на Грэма совершенно не оправдана и, скорее всего, это Ганнибал, мать его, Лектер в очередной раз спутал их карты. Говорит себе, и наблюдает за тем, как профайлер залпом допивает содержимое бокала, очевидно не чувствуя вкуса. Просто чтобы напиться. А затем спрашивает удивительно будничным тоном: — Сколько ты уже выпил? Он все-таки врач. Пусть и не Уилла Грэма и не на бумаге. — Еще недостаточно, — Уилл сквозь стекло рассматривает остатки масляного рисунка на стенках. Чилтон хорошо его понимает. Ему бы сейчас тоже не помешало надраться, но до февраля об алкоголе и думать не стоит. Хоть прямо сейчас и кажется, что особого смысла отказывать себе в нем нет. При таком настрое можно ехать прямиком к Ганнибалу домой, захватив с собой гарнир из подвала в качестве извинения за опоздание на ужин. Вероятнее всего, в конце концов так и получится, но пока еще есть время надеяться (попробовать побыть человеком). После тяжелого вздоха облизнув губы: — Твой список я оставил на столе, как ты и просил. И не мог бы ты тоже составить список? Для меня. Уилл реагирует с задержкой, так что в первые секунды Чилтону кажется, что он оставит его слова без ответа: — Для вас? — Список домашних дел. Я хочу быть полезным в пределах моих возможностей. Раз уж я не часть плана. А сам план требует доработки. Кстати. Фредерик достает бумажник и, отсчитав банкноты, кладет деньги на рабочий стол рядом с пирамидкой из пластиковых контейнеров с материалами для приманок. — Деньги за продукты. Уилл смотрит на них и качает головой: — Доктор Чилтон, это лишнее. — Возьми их. Я не хочу быть жиголо. Чилтон принял решение отдать всю оставшуюся у него на этой земле наличку, скрепя сердце, просто не найдя оснований перестраховываться: Уилл Грэм — его конечная станция. И нужно, чтобы он, не возникая по этому поводу, купил все необходимые шампуни, крема и ополаскиватели. — Принимая во внимание обстоятельства, ваши средства закончатся очень скоро. — Я верну тебе остаток долга, когда получу доступ к своим банковским счетам. По крайней мере, материальный. — Не давайте пустых обещаний, доктор Чилтон. — Не даю, — пожав плечами. — Ты справишься. Профайлер подозрительно хмурится: — Почему? — неожиданно жесткий нажим в его голосе дает психиатру понять, что Уилл фрустрирован — возможно, потому, что не слышит подвоха, но и не может понять почему Чилтон так запросто говорит ему об этом, почему продолжает так считать, как будто это не он пару минут назад был готов ставить ему в вину свой личный конец света. Фредерик не знает, как ответить. В самом деле, почему он так уверен? Поставивший неверный диагноз, провозгласивший серийным убийцей в суде, признавшийся себе самому, что толком не знает, что из себя представляет Грэм без своей социальной обертки, Чилтон совершенно точно убежден, что не хватается за последнюю соломинку и не отрицает действительность, вкладывая всю свою веру в опального агента ФБР (хотя теперь тот такой же агент, какой он сам врач). Но чтобы объяснить происхождение этой уверенности, Фредерику пришлось бы пытаться описать ощущение, которое возникает у окружающих в его лице в присутствии Уилла Грэма: отчетливое и ясное впечатление, сравнимое разве что с некоей эволюционно-инстинктивной мудростью, помогавшей далеким предкам различать опасных и неопасных, больных и здоровых особей между собой. — Это ведь ты, черт возьми, — ворчит Чилтон, избегая зрительного контакта. — И когда ты это сделаешь, а я верну себе работу, Ганнибал Лектер переедет из своего модного особняка в клетку в подвале, напротив которой круглые сутки будет работать телевизор, проигрывающий все сезоны «Секса в большом городе» на повторе. Крутя тумблер в пальцах, Уилл задумчиво выдает: — Вы еще больший изверг, чем все считают, Фредерик. Ага! Внутренне ликуя, Чилтон продолжает развивать свою маленькую фантазию с нарочитой беспечностью в голосе: — А потом возьму отпуск, прикуплю себе виллу на Кубе. Открою ресторанчик, может быть. — Вегетарианский? — Вегетарианский, — согласно кивает Фредерик. — И назову его «Ганнибал-каннибал». Грэм хмыкает, но воздерживается от комментариев, так что психиатр пробует подступиться с другой стороны: — Ганнибал-каннибал, — он слишком гордится своей выдумкой, чтобы не заострить на ней внимание. — Боже, сейчас это так очевидно. — Потому что рифмуется? — С Ганнибалом Лектером всегда было что-то не так, — с видимой невозмутимостью пропуская подколку мимо ушей, заявляет Чилтон. — Что-то намного более нездоровое, чем простое сочетание обсессивно-компульсивных черт с психопатической личностной структурой. Но я предпочитал списывать все на европейскую эксцентрику. А ведь у этого экзота над камином картина с изнасилованием женщины птицей. У него чертова «Леда и лебедь» прямо напротив обеденного стола. Конечно, он ненормальный! Между прочим, почему у тебя над камином только эта унылая мазня? — Уже придумали вариант получше? — Уилл подпирает щеку рукой. Даже будучи нетрезвым, профайлер не может не видеть, что с ним играют, но благосклонно не отказывается от участия в игре и Фредерик чувствует себя — совсем немного — окрыленным. — Полагаю, Биг Маус Билли Басс [1] с чем-нибудь жизнеутверждающим, вроде «Don‘t worry, be happy» для тебя, или «I will survive» для меня, неплохо бы вписался в твой антураж, – предлагает Чилтон и тихонько напевает строчку из припева себе под нос, выделяя «хэй-хэй» подчеркнуто мрачными интонациями. Когда еще представится возможность с ним подурачиться. Да и вряд ли он что-нибудь завтра вспомнит. Неожиданно Уилл вздрагивает и издает не то клокочущий, не то стрекочущий звук, от которого Фредерик робеет. С вытянувшимся от удивления лицом он смотрит на до того прятавшиеся у уголков глаз лучистые морщинки, на крупные как у ребенка зубы (между левым клыком и резцом забилось рисовое зернышко) и не может поверить, что у смеющегося Уилла Грэма такая естественная улыбка. Чилтону приходится признать, что порозовевший, с глазами, блестящими пьяным весельем, его бывший пациент не лишен какой-то по-деревенски домашней человечности. Даже шарма. Отсмеявшись, Уилл смещается на край кресла и, чуть наклонившись вперед, говорит с доверительной интонацией неясного Фредерику происхождения: — Я позабочусь об этом, доктор Чилтон. — Лучше занеси в список, чтобы не забыть, — психиатр не понимает, о чем он, но зеркально отражает его жест. — М? — Грэм непонятливо моргает, а потом добавляет: — Ох, да. Окунь Билли, — и снова откидывается на спинку кресла. Наступающее за этим молчание Фредерику не нравится, и он спрашивает: — В местной реке тоже водятся окуни? — Не поющие. — И их можно поймать на приманки вроде тех, которые делаешь ты? Они говорят еще какое-то время. Доктор Чилтон неоднократно читал его дело и знал, что Грэм вырос, выучился и даже какое-то время работал на Юге, но никогда не уделял особого внимания этим сведениям, тем более, что не замечал за ним ни типичной для южан расслабленности, ни дружелюбия. Резона полагать, что уехавший (вероятно, чтобы порвать с прошлым) из родных краев Уилл сохранил в себе что-то коренное у него до сих пор не было никакого. Сейчас же Чилтон вдруг получает подтверждение уже известным фактам, когда напившийся смешливый профайлер начинает время от времени прямо посреди предложений соскальзывать то в гнусавый горный выговор, то растягивать слова как делают в прибрежных штатах. Ратующий за чистоту произношения психиатр всегда с пренебрежением относился к носителям провинциальных диалектов, но сейчас с удивительным для него самого удовольствием вслушивается в протяжную и обволакивающе медлительную речь Грэма: сочные тянучки гласных, лениво перекатывающиеся на языке… Алабама, Южная Каролина, Луизиана? Через какое-то время Фредерик даже начинает слышать, как в интонациях профайлера появляются певучие креольские ударения, проглатывающие резкие и звонкие звуки, от чего одни слова походят на другие — типичный «нуо-олинский». Значит, больше всего в нем оставила все-таки Луизиана. В какой-то момент Чилтон замечает, что перестал следить за ходом его мыслей, а просто слушает речь с лекторскими расстановками (с самой их первой встречи не слушал Уилла Грэма так долго) и попеременно рассматривает (и не видел его таким внутренне умиротворенным) то складывающийся в ухмылку веер дружественных морщин, то аккуратный контур губ, то тени от пушистых ресниц, то жестикулирующие тумблером кисти. Обычно нервные, зажатые движения профайлера стали слегка вальяжными, и в этой истоме есть что-то... Есть… — Вы снова пытаетесь это делать, — вставший, чтобы заново наполнить свой бокал, Уилл вырывает Фредерика из раздумий: — Не анализируйте меня, Фредерик. Несколько секунд Грэм почти трезво смотрит ему прямо в глаза, прежде чем сесть обратно в кресло. — Я не анализирую, — возражает Чилтон. Он просто (вовсе не) загляделся. — Я думаю… я думаю, что начинаю понимать. — Надеюсь то, что ваших психиатрических навыков недостаточно в моем случае. Фредерик почти физически ощущает, как по разлитому по комнате дружескому настрою идет неприятная рябь. — О, безусловно, я не каннибал-психиатр твоей мечты. Но мне нравится думать, что мой интерес более дружеский, чем профессиональный. Чилтон ждет типичного категорического ответа наподобие высказанного со всей свойственной профайлеру прямотой: «вы не мой друг, Фредерик», и очень удивляется, когда Грэм спрашивает с чем-то похожим на задумчивость: — Значит, теперь вы мой друг? Так казалось еще минуту назад. Сохраняя достоинство: — Это не совсем моя область экспертизы, но я предпочитаю не отказывать себе в потенциальных союзниках. Особенно, если становлюсь гостем в их доме. — В таком случае, вам стоит знать, что мои друзья плохо кончают, — это звучит не как угроза, а как предупреждение. — Или Ганнибал Лектер. — Давай надеяться, что кто-то из нас с ним окажется исключением. — Прежде не замечал за вами такого оптимизма. — Из-за изобилия выборов прямо сейчас я вынужден мыслить позитивно. Хорошее настроение в беде наполовину уменьшает беду [2]. К тому же, при желании даже у твоего отстранения можно найти позитивную сторону — не для меня, очевидно, но все же. Ты свободен от Джека. Насколько я понял из его судебных показаний, временами он обращался с тобой как рабовладелец. Уилл делает глоток и морщится не то от напитка, не то от глупости прозвучавшего тезиса. — Я не был рабом Джека Кроуфорда. Наше сотрудничество происходило на добровольной основе. Я сам соглашался оказывать помощь отделу. И он старался быть внимательным по отношению к моему состоянию, — Чилтон смотрит на него со всей доступной ему иронией и внезапно для него профайлер добавляет: — Насколько Джек способен на это, — Фредерик отчетливо слышит, как в упрямо отрицающих интонациях прорезается застарелая обида, и догадывается, что не приобщился бы к этому откровению, будь профайлер на пару порций виски трезвее. — Бережливый рабовладелец, значит, — Фредерик театрально закатывает глаза. — Чуткий феодал, если хочешь. Мина, с которой Грэм вливает в себя остатки алкоголя, судя по всему, должна выражать, что Чилтон не знает, о чем говорит. И именно поэтому психиатр более чем уверен в том, что его предположение соответствует действительности. После душераздирающего зевка Фредерик через плечо смотрит на набор часов, повешенный у входной двери, и узнает, что их первая терапевтическая сессия с Уиллом заняла почти три часа. Во сколько там ему на работу? И нужно ли? Психиатр поднимается из кресла с желанием как-то закрепить прогресс в их отношениях символическим жестом (пожать руку), но почему-то не решается: — Доброй ночи, Уилл. Суданские финики у меня есть, так что постарайся выспаться. Уже выйдя из комнаты, Чилтон пытается думать о том, что список неплохо было бы дополнить ежедневником (кожаным) или несколькими тетрадями для использования в качестве терапевтического журнала. Но вместо этого снова мысленно возвращается к чужой ощущаемой как личный триумф улыбке. Фредерик не видит, каким взглядом Грэм смотрит ему вслед.

***

Джек шагает в комнату для посещений, размышляя о том, что пытаться уничтожить зло голыми руками – мера отчаянная и бесполезная, зло можно только разоблачить. И чувствует, что его увиливающий собеседник согласен. — Вы не дали мне убить Потрошителя, когда я был на свободе, а теперь просите помощи, посадив в клетку. Такие противоречивые желания похожи на первые признаки душевной болезни, агент Кроуфорд. Не рассматривали возможность отдохнуть здесь? — На данный момент меня больше интересует возможность поместить сюда Чесапикского Потрошителя. И думаю, что вас тоже. — Что заставляет вас так думать? — Вы разве больше не хотите помочь Уиллу Грэму? Мэттью Браун широко улыбается. Fin.