Вольеры и заповедники

Во время подъема на живописный холм ведомый навигацией Уилл обнаруживает, что Фредерик Чилтон живет в одном из самых зажиточных районов Балтимора: неподалеку от красной брусчатки Университета Хопкинса, около насаждений Таунстонской рощи, в общем — рукой подать до парка Дэд Ран, с высящимся посреди него штатным госпиталем для душевнобольных преступников. Асфальт здешнего серпантина не расчерчен трещинами, точно надломленные плитки шоколада, как в кварталах с жильцами поприземленнее; все подъезды расчищены, а стоимость припаркованных вдоль дороги машин можно смело исчислять в «Вольво» Грэма, и профайлеру, вспоминающему жизнь нищего мальчишки из юго–восточного захолустья, быстро становится неуютно здесь находиться. Каждый попадающийся ему на глаза дом на среднезападный манер основательный, за редкими исключениями — нечто среднее между швейцарским шале и английским особняком; построен на возвышенности с каменной лестницей; с яркой черепичной крышей в нераскрашенных пятнах снега. (красный кирпич, пестрые ставни, широкие террасы) На тротуарах в насыпи крупной соли нет никаких развороченных слизней мусорных мешков. (световые люки, створчатые «французские» окна, эркеры) Клумбы тактично обозначают границы частной собственности, не в пример низким решетчатым заборам и деревянным ограждениям неблагополучных окраин города. (фронтоны, колонны, мансарды) Вместо хозяйственных стремянок, баскетбольных колец и ржавых шезлонгов из–под сугробов выдаются каркасы скамей и качелей, плетенные беседки, а за стеклами зимних садов буйствует зелень. (люкс–гетто) Кроме того, местные богачи уже во всю подготовились к грядущим празднествам, вложив немалые суммы денег в украшения своих роскошных жилищ: вазоны и скульптуры ангелов и нимф на заснеженных газонах чередуются снеговиками и Микки Маусами в рождественских кафтанах, елками из картона и пластика, воткнутыми в землю карамельными палочками, размером с почтовые ящики, и Санта Клаусами, заполонившими весь город в рамках сезонного нашествия надувных фигурок c умственно–отсталым выражением радости на лицах, так что рождественское убранство привлекает (отвлекает) внимание, живя своей жизнью — висящая на деревьях мишура трепещет на ветру, покачиваются протянутые над проезжей частью, рассекающие раздольное небо гирлянды, на карнизах крыш и в украшающих входные двери венках мигают россыпи лампочек. Но никто из жителей не кажет носа из своих особняков. Дорожный знак ограничения скорости до двадцати пяти миль в час с прикрепленной к нему табличкой «Езжай осторожно! Дети перебегают дорогу!», усиливает тревожное ощущение Грэма, нарастающее, точно завывания приближающейся кареты «скорой помощи», что весь этот район без единой живой души на улице — лишь декорации, что–то вроде Аллеи Хогана. На одной из лужаек Уилл видит макет саней, запряженных плетенными оленями (маленькими, белыми) с ветками вместо рогов, и чувствует, как биение собственного сердца отдается в желудке — это неприятно, но пока будто бы не ставит под угрозу съеденный в кафетерии Академии завтрак. Профайлер появляется в назначенном месте за десять минут до встречи. Дом Чилтона распластан по плато одного из венчающих холм участков, весь облицован мрамором и какими–то дорогими породами дерева, и, глядя на раму из витых, опоясывающих крыльцо металлических перил, Уилл решает про себя, что поместье обошлось психиатру не меньше, чем в полмиллиона, и презрительно морщится. (где–то в девять–десять раз дороже его фермы) Грэм непритязателен в сфере материального и никогда не считает чужие деньги, но кичливая состоятельность неизменно будит в нем полу-погребённую злость, в которую со временем превратилась проросшая из расстройства несправедливостью детская зависть к богачам. У дома припаркованы несколько полицейских машин и седан ФБР, но у него незнакомые номера, и из этого Уилл заключает, что команды аналитиков из НЦАНП еще нет на месте — значит, какое–то время он будет предоставлен самому себе. Как во времена до Чесапикского Потрошителя, Минессотского Сорокопута и всех остальных «порочных умов» Джека Кроуфорда. Его временное удостоверение полевого агента истекло шестого декабря прошлого года, пока он проходил курс лечения от энцефалита, поэтому Уилл просто представляется специальным расследователем, и предупрежденные о человеке Кроуфорда полицейские верят ему, запуская в оцепленный особняк без дальнейших расспросов. Тел в доме нет, они только на фотографиях, приложенных к копии отчета по делу. С фрагментов кухни, захваченных объективами фотоаппаратов, на Уилла смотрят заготовки для постера к сплаттерпанк–фильму: символическая белизна стен заляпана плевками киновари, отдаленно напоминающими размашистую арабскую вязь; кровь повсюду — брызги стратегически нанесены на стены, на пол, на потолок и, с наибольшим вниманием, на рабочие поверхности. (сцена, на которую поместили исполнителя главной роли, не дав ему текста) За все годы работы профайлером, полицейским, детективом, Грэм не видел на месте преступления большей буффонады. Для доведения ситуации до абсурда в помещении не хватает только бросающего вызов лично Джеку граффити–послания в духе Хайренса. Мысленно накладывая на стол перед собой образ нашпигованного ножами и хирургическими инструментами агента, а на кухонную тумбу справа от себя помещая его напарника с выпущенными кишками, рассевшегося подобно кукле на колене чревовещателя («меня убил доктор Фредерик Чилтон!»), Уилл думает о том, что ниже художественная ценность экспозиций Потрошителя уже упасть неспособна. (пугала из комнаты ужасов в парке развлечений) И тут же одергивает себя. Это не его масштаб мышления. Он не видит в убийствах упражнения для ума, и пришел сюда не расследовать. В этом доме нечего воссоздавать (саркастический симулякр), вместо этого нужно разоблачить магическое объяснение фокуса, за привлекательной простотой которого скрывается точный расчет. Грэм мысленно стаскивает с себя незаметно приставшую чужую личину, как клейкий латекс медицинских перчаток, и оглядывается, ища отвлечения. Основные работы на месте преступления провели вчера — вывезли трупы, очистили помещения, сделали снимки и зарисовали схемы с обозначением положения тел относительно предметов мебели, поэтому сегодня в доме помимо него человек пять-шесть — кто–то занят описью имущества, а остальные интервьюируют соседей и, должно быть, прислугу (Чилтон не мог и не стал бы самостоятельно следить за таким огромным домом). И никто до сих пор не приближался к профайлеру, если не считать одного агента, пачкой выдавшего ему все необходимые материалы по делу, прежде чем спешно откланяться. Уилла всегда интересовало, что говорят в таких случаях, оправдывая особое обхождение с его эксцентричным гением судмедэкспертизы. («Просто предоставьте этого парня его воображению» или «он не перебирает бараньи потроха, так что смотреть там не на что, вы меня поняли»?) Как бы то ни было, начальству удается эффективно убеждать его коллег раз за разом. Единственной сознательно нарушившей протокол, заговорив с ним, была Беверли. Проигнорировав указание предоставить Грэму полную приватность в доме Алис Николс, она задала тон его дальнейшим отношениям с Зеллером и Прайсом — отчасти даже с Джеком. Именно благодаря ей с самого первого их столкновения опыт сотрудничества с поведенческим отделом был наиболее близким к работе в команде за всю жизнь профайлера. Какой–то миг Уилл чувствует себя совершенно выхолощенным. В отличие от Эбигейл, чье присутствие никогда не ощущается, Беверли совершенно точно здесь, но не говорит с ним — не обвиняет его и не утешает. Уилл слышал ее тихий, ровный голос лишь в обсерватории (не расследование, прощание), но знает, что она рядом, стоит у него за спиной, и может представить себе ее спокойный, уверенный взгляд, направленный на него. Грэм хотел бы помнить ее только такой — единственной, кто не отвернулся от него, своим храбрым другом, но не верит, что когда–нибудь сможет забыть, как загасил ее жизнь (перекошенное от ужаса лицо, руки, пытающиеся отодрать его безжалостно сдавливающие нежное горло пальцы), забыть, как надругался над ее телом, превратив Беверли в забытый на спинке стула лабораторный халат, в книжечку–удостоверение агента ФБР на столе, в двухмерное изображение с фотографии, в чертеж из учебника биологии, в мясную нарезку (шевелящиеся от колебания воздуха волосы в изморози, шум станка), в объект, в ингредиент блюда, которое Чесапикский Потрошитель прожевал и проглотил, запив ее сожранную душу каким–нибудь умопомрачительно дорогим вином. (покончить с ним) Джека все еще нет. Уилл не хочет дожидаться Кроуфорда в компании незнакомых ему представителей властей штата: он не сможет притвориться, будто снова всего лишь разговаривающий с оправой своих очков чудаковатый консультант, по чьему разуму никогда чернильным пятном не расползалось безумие; и чувствует, как брезгливо дергается верхняя губа от мысли, что ему будут пытаться подыгрывать. (тот парень, который не убивал всех тех девушек) Вместо этого Грэм решает пройтись по дому. Если работа руками его успокаивает, то ходьба вносит ясность в мыслительный процесс, почему променады по бессменно пьяному ночными огнями и джазом Новому Орлеану закрепились когда–то в задумчивых поздних прогулках по кампусу университета Джорджа Вашингтона, перетекших, в свою очередь, после переезда в Вулф Трап в обыкновение обходить поля у фермы после сумерек. На первом этаже дома Чилтона преобладают блестящие поверхности, простые и четкие формы, прямые линии, легкие конструкции, а предметы (декорации) аккуратно, с вниманием к композиции, размещены в точно рассчитанных местах, как в демонстрационных залах. От мрамора в коридоре и высоких потолков у профайлера складывается впечатление, что, в то время как дом Ганнибала легко принять за картинную галерею, дом Фредерика мог бы быть музеем. И это ощущение только усиливается от изобилия в наполненных до краев тишиной (остро не хватает собак) комнатах обклеенных описными номерками статуэток и статуй, гравюр и занимающих постаменты античных ваз с по–детски примитивными изображениями мифологических сюжетов (доктор Чилтон коллекционирует не только душевнобольных убийц). К тому же, сидений для гостей повсюду более чем достаточно, но Уилл уверен, что со дня покупки они не нашли применение. (Фредерик был бы рад устраивать туры, показывая, насколько образован и состоятелен) Почти беспрепятственно скользя взглядом по гладким (несколько черно–белых авторских фотографий в легких металлических рамках, абстрактные картины, в остальном практически голые), однотонно выкрашенным стенам (белый, светло–серый, бежевый и песочный), Грэм осознает, что особняк не украшен к Рождеству ни внутри, ни снаружи. («собственность» не означает «дом») Уилл вспоминает свой последний телевизор, входивший в меблировку квартиры, которую он снимал еще будучи копом на Юге (так и не научился по–настоящему обживать больше жилого пространства, чем было в той двушке), и как включал тот от силы пару вечеров, когда забывал, насколько тосклив телепросмотр в одиночестве. И отводит глаза от огромного жидкокристаллического экрана, доминирующего в обставленной с офисным минимализмом гостиной. (семьдесят шестая страница каталога жилых интерьеров, скопированная до мельчайших деталей: на журнальном столе никогда не лежали коробки из–под пиццы и пивные банки, здесь нельзя есть, развалившись на диване, ходить по воскресеньям в пижамных штанах) В пространстве помещения четко прослеживается вытеснение уюта рациональной структурой и роскошью, и этот плод извращенной дизайнерской фантазии в корочке из пластика, стекла и кожзаменителя не вяжется с тем, каким Уилл помнит рабочий кабинет Фредерика в госпитале — не просто большим, богатым и броским, но также и заявляющим о приверженности традициям; с налетом старины и респектабельности. Комфортным. (яркий огонь в камине, стакан дорогого алкоголя в руке, разлегшись с ногами на софе, с удовольствием просматривает записи камер наблюдения, прежде чем взять хорошую книгу и расслабиться на часок перед следующей встречей) Грэм обнаруживает, что мысленно оказался в офисе Чилтона и равнодушно осматривается. Его ум сохранил в комнате все таким, каким оно было в первое посещение больницы: кожаные кресла (никакой собачьей шерсти на обивке) и диван со шкурой ягуарунди на спинке, штоф с «Торресом» на журнальном столике (спиртное в зоне досягаемости, домашний тип поведения), деревянные панели в качестве отделки стен, вазоны на каминной полке и картина с фрегатом на полном ходу над ней, глобусы, часы и компасы между томиков на заставленных стеллажах, развешанные по стенам, датированные прошлыми веками гравюры и карты древнего мира (дух путешественника, исследователя, первооткрывателя). И множество светильников. Уилл отмечает, что освещение в доме его бывшего психиатра подобрано не менее тщательно, теперь уделяя внимание тому, как шарообразные бра чередуются каскадами подвесных струнных светильников, перемежающихся софитами в гостиной над диваном и в кухне над столом, торшерами с россыпью галогенных лампочек. Во всем этом чувствуется не практическое (читать при их свете вряд ли удобно), но эстетическое назначение (создают уют, помогают расслабиться), и Грэм с тягостным ощущением останавливается у внешней стенки из стекла, ведущей во внутренний двор с кратером пустого бассейна. (Фредерик Чилтон, окруживший себя светом, чтобы отпугнуть черные будни) Всем телом прислушиваясь к тому, как сгустившийся комок чужой сущности бродит где-то в районе печени, Уилл ждет, не имея намерения вмешиваться в этот процесс. Пережидает. Он не станет думать о мельком увиденном в дверном проеме рояле и о том, как умирают в пустом доме обе части дуэтов, исполненные одним голосом. Он здесь не за этим. Он здесь не за этим и совершенно не хочет понимать Фредерика Чилтона, не хочет даже по-настоящему знать его. Грэм пытается отвлечь себя дыхательной гимнастикой, заглушая поднимающееся в нем участие, не давая себе откликнуться на впитываемое, не давая себе представить и почувствовать. В какой-то момент он даже начинает повторять про себя, что Чилтон — мертв, и тогда чужая территория понемногу перестает со всех сторон обдавать профайлера потребностями и привычками своего хозяина, точно морозильная камера холодом. Опаздывать это совершенно не в духе главы НЦАНП, в связи с чем уже начинающий тревожиться Уилл проверяет свой сотовый на наличие сообщений от Кроуфорда, но дисплей не отображает уведомлений ни об СМС, ни о пропущенных звонках. И когда профайлер бросает взгляд на часы, его охватывает смятение — на самом деле, Джек оттягивает их встречу всего на пять минут, а он сам провел здесь лишь четверть часа. Чувство времени Грэма часто искажается, когда он находится на изнанке какого-либо места (как правило, насквозь пропитавшейся похотью и ужасом), и возвращение обратно в таких случаях похоже на смену часового пояса сознания, но если раньше он испытывал по этому поводу только кратковременный испуг и что–то похожее на отголосок стыда за собственную нестабильность, то теперь Уиллу какую–то секунду кажется, что он очнулся от диссоциации, чтобы узнать, что снова не заметил, как невзначай бестолково расстался с куском своей жизни. (пространства, как заповедники для призраков их населяющих) Проходя по длинному коридору со стенным зеркалом от пола до потолка по всей длине, Грэм мимоходом вылавливает из окружающей обстановки очередное лишнее откровение, как рыбу из воздуха: когда Фредерик не знает, что надеть с утра, он устраивает дефиле в этом проходе, расхаживая по нему — в разных нарядах, но с одним и тем же надменным выражением лица. Однако прежде чем профайлер успевает как–либо отнестись к этой идее, образ поглощается следующим, точно волна, настигаемая новой волной, и Уилл внезапно представляет, как одетый в пижаму Чилтон подходит к своему всклокоченному отражению в этом же коридоре, но далеко за полночь, недоверчиво всматривается в амальгамную поверхность, пытаясь выровнять дыхание и притрагиваясь к щеке дрожащими пальцами. (не мог больше идти в ванную, просыпаясь посреди ночи, чтобы смыть с лица кровавый отпечаток руки Гидеона из повторяющегося кошмара) Эта мысль кажется правдивым ответом на вопрос, зачем Фредерик сбрил бороду, мелькнувший у Грэма, когда тот впервые увидел своего нового психиатра сквозь прутья клетки для терапии госпиталя для душевнобольных преступников, и профайлер удерживает ее в уме, оказываясь на другом конце коридора, вливающемся в зал, в котором кипит работа. Делая вид, что не замечает любопытные взгляды из разных углов бывшего кабинета, Уилл наблюдает за упаковыванием вещей, по сути являющимся планомерной подготовкой к уничтожению всех достижений Чилтона — по крайней мере, всей его личности, воплощенной в материальном. Процедура стандартная: большая часть предметов уйдет с молотка на аукционе, чтобы покрыть расходы на содержание на складе оставшегося официально закрепленным за Фредериком имущества, иначе и быть не может. (посаженный доктором Лектером в наполненный дождевой водой водосток бумажный кораблик уплывает вперед, навстречу зеву открытой канализационной решетки) В одном из пластиковых мешков сверкает знакомый набалдашник. Грэм вспоминает, что психиатр приехал в Вулф Трап без трости, словно никогда ей не пользовался, хоть после инцидента с Гидеоном Фредерик и не появлялся на людях без нее (тело всегда чуть наклонено вперед, как у человека с больными почками, большую часть работы при ходьбе перенимает сила тяжести). Из этого профайлер заключает, что, возможно, поначалу трость действительно требовалась Чилтону, но затем стала частью его новой персоны, напоминанием другим о том, что он выжил, даже будучи взрезанным убийцей и заодно предупреждением, что доктора Фредерика Чилтона нельзя недооценивать. (пережитая операция — одна из редких заслуживающих внимания, уникальных вещей, сделанных в его жизни) Уилл вдруг понимает, что мог бы выкупить трость Чилтона, и тут же хмурится, неосознанно слегка мотая головой. Он и так проявил себя добрым самаритянином. Наилучшим актом доброй воли с его стороны будет не дать пребыванию Фредерика на ферме затянуться больше, чем на — две недели? Три? — Встречаешься с кем–то особенным вечером? Голос подошедшего к нему сзади Джека Кроуфорда как нельзя кстати возвращает Уилла в фокус. На языке вертится «с дьяволом собственной персоной», но вместо этого Грэм говорит: — Подумал, что после месяцев в госпитале меня не узнают. — Тебя и сейчас не узнать, — Джек с сомнением окидывает взглядом не сразу покорившиеся даже гелю, аккуратно уложенные на бок свежеподстриженные вихры и ухоженную щетину. Уилл притворяется, что не замечает этого, хоть на самом деле новая, неестественная, унизительная холеность и заставляет профайлера чувствовать себя еще более уязвимым, чем обычно. Внешняя запущенность в рамках допустимого делала его неприглядным, а отталкивающее первое впечатление позволяло контролировать чужое отношение к себе, регулировать дистанцию. Но сейчас ему стратегически важно быть привлекательным. Он должен выглядеть так, будто принял правила игры Лектера, и именно поэтому, простояв в пробке на подступах к Балтимору два с лишним часа, Грэм почти в час дня покинул парикмахера, расправившегося с его отросшей за проведенные в госпитале месяцы шевелюрой, наводившей на мысли о косматых рок–звездах восьмидесятых. Уилл ждет, что Джек сразу спросит его о том, ради чего он вмешался в психотерапевтический сеанс сегодня утром, но тот не спешит переходить к теме — вместо этого обменивается с ним несколькими дежурными фразами, связанными с убийством агентов (эквивалент смол-тока для начальника НЦАНП), едва регистрируя ответы. Грэм готов списать его задумчивость и скованность на терминальное состояние жены, но чувствует, что здесь есть что-то еще, ведь речь Кроуфорда — инструмент (он вообще умеет превращать в инструмент что (и кого) угодно), он не тратит время собеседника на долгие прелюдии. В конце концов, Уилл решает перехватить инициативу и начинает было: — Послушай, Джек… — Джек переводит на него взгляд, и Уилл на секунду забывает о поимке Чесапикского Потрошителя, считывая в положении век, в раскладке мимических морщин скупое, колючее (оправдывающееся). Должен. Голос Джимми Прайса за спиной отражается от стен и потолка: — Когда думаешь, что ненавидеть человека сильнее невозможно, узнаешь, что у него есть джакузи. У Чилтона есть джакузи! А ванную вы его видели? Настоящий саркофаг! И это я молчу о том, что мерзавец мог бы делать деньги на своем аквариуме. В последний раз я видел столько рыб в городском океанариуме. Эта штука просто огромна. — Впрочем, — громко перебивает Зеллер. — это не самая большая штука в той спальне. — О, да! Хотя, признаться, зная Чилтона, я ожидал каких-то страз, или чего–то декоративного в том же духе. А ты, кажется, даже покраснел. — С чего бы? — Именно это я и собирался спросить, Брайан. Ты знаешь меня столько лет, а все еще… — Джентльмены. Судмедэксперты не приветствуют его вслух, как никогда не делали. Прайс почти тайно шлет Уиллу улыбку, Зеллер быстро осматривает взглядом, не излучающим враждебность (скорее кротость). Грэм слышит, как муравьями шуршат их сомнения, их мысли и эмоции — оба мужчины не знают, как к нему относиться (обычные люди, сложные и простые). Вспоминает непонимание, печаль и страх (почему ты не пришел к нам?), которыми они провожали его в заключение под стражу, вполуха слушает обсуждение результатов вскрытия и не может поверить в то, что команда поведенческих аналитиков сократилась до четверых. Уже в гостиной профайлер понимает, что ждет, когда появится Беверли и силой заставляет себя переключиться на разговор о деле. — Прислугу уже интервьюировали? — осведомляется Кроуфорд. — Двоих. Повара — Амелию Блэкберн и садовника — Валентина Ю. Есть еще уборщица, Нора Никсон, но окружной отдел не смог разыскать ее после выписки из больницы. К тому же, нужно найти парня, который утюжит его газеты, — как бы между прочим добавляет Прайс, и Зеллер фыркает. — Где они вчера находились? — У садовника был выходной, а уборщица, как я и сказал, пролежала в больнице до вчерашнего обеда. — Неудачное совпадение для нас, но удачное для них. Что насчет поварихи? — Смотрела школьную театральную постановку сына. — Дай угадаю, «Рождественская история»? — неожиданно встревает Брайан. — А вот и нет, но тоже классика, — с радостью вдается в детали Джимми. — «Гринч» Сьюза. Разве это не прекрасно? — Все еще помню, как играл в ней в младшей школе. Отменная музыка. — Я даже помню большую часть стихов, — заверяет Прайс и драматично воет в доказательство: — Вы чудовище, мистер Гринч, с пустой впадиной вместо сердца! Зеллер вторит ему, фальшивя низким хриплым голосом себе под нос: — Ваш мозг полон пауков, а в душе у вас чеснок, мистер Гри–и–инч… В голове Уилла вслед за этим звучит искаженная иностранным произношением строчка из сказки («ваша душа — отвратительная мусорная куча, переполненная самым гнусным набором ужасных отбросов, что можно вообразить; искореженных и завязанных в узлы»). Грэм слышит ироничную улыбку в голосе Ганнибала. Джек прерывает обоих: — Отставить музыкальный номер. — Прости, Джек. Один раз хлопушек — всегда хлопушек. И между прочим, я нахожу песню весьма уместной, раз мы находимся в доме Чесапикского Потрошителя — заявляет Джимми со значением. — Как минимум в получасе езды от него, — подает голос Уилл. Все три пары глаз обращаются к нему. Грэм замечает, что Зеллер с недоверием прищуривается, но и в этой ужимке улавливает некоторую сдержанность, напоминающую робость. (когда это Зеллер себя сдерживал?) — Да ладно. Ты просто не можешь признать, что был неправ, не так ли? Он просто не может признать это! — Тебе не кажется сложным обвинять доктора Лектера, при том, что вина Чилтона была бы более очевидна, только поймай мы его за разделкой этих агентов? — Джимми в отличие от Брайана искренне заинтересован. — Окажись агенты ФБР здесь сразу после убийства, никто бы не сомневался, что Чилтон невиновен. Он не убийца, поэтому настоящий Потрошитель велел ему бежать с побоища как можно скорее, и запугав, подтолкнул в нужном направлении. Грэм может представить себе тот светлый, разве что по-дружески озабоченный тон, которым Ганнибал Лектер инструктировал барахтавшегося в ужасе Фредерика. (он здесь только ради Чесапикского Потрошителя) — Потрошитель усыпил Чилтона, вероятно хлороформом. Измазал в крови жертв, чтобы заставить паниковать, когда проснется. И наверняка подсунул оружие, из которого застрелил агентов, — объясняет Уилл модус операнди шаг за шагом, не упоминая, что тот самый пистолет прямо сейчас находится в бардачке его «Вольво». — Все то же самое, что сделал со мной полгода назад. — Где доказательства всему этому? Ну, знаешь, те штуки, с которыми нам полагается работать. — Чилтон техноманьяк с наемными работниками в доме — здесь должны быть видеокамеры. Просто посмотрите видеозаписи, — отмахивается Грэм от насмешки. — Они будут отключены, потому что настоящий преступник не мог позволить себе быть замеченным. Вырубил подачу тока. Скорее всего, не только в этом доме, но по всей улице, действуя наверняка. Он приехал на грузовике, в котором обычно перемещает свою аппаратуру, это ведь густонаселенный район, а он не мог позволить себе примелькаться за то время, что следил за домом. Должно быть, потратил недели… — И как бы доктор Лектер выкроил время для сталкинга? Кто он по-твоему? Повелитель времени? Профайлер хмурит брови, не понимая суть язвительной подколки, но Прайс пренебрежительно машет рукой в сторону Зеллера: — Отсылки к популярной культуре, не обращай внимания. Повисает тишина, судмедэксперты как будто бы ждут продолжения изложения, Кроуфорд снова смотрит мимо, его раздумья посвящены чему-то стороннему, и Уиллу кажется, что он ведет разговор на другом языке, мыслит в другом измерении. Он слышит, как его версия скрежещет в чужих умах, словно ключ, не проворачивающийся в замке. (обычные люди, простые и сложные) — Хорошо. Давайте попробуем по–вашему. Доктор Чилтон хотел отрезать себе очередной ломтик Абеля Гидеона на ужин — оставаясь вегетарианцем, прошу заметить — но ужаснулся его смерти, возможно, из–за того, что осознал, что Абель скоро начнет портиться, и, бросив трость, умчался наверх, где очевидно рефлекторно убил двух вооруженных агентов ФБР на две головы выше его, а после украсил свою кухню их трупами, только чтобы потом броситься в бега. Выглядит очень правдоподобно, как ты считаешь, Джек? Профайлер осекается, поняв, что неосознанно перенял синтаксис, интонации и даже выбор слов Чилтона. Он трет глаза, избегая необходимости встречаться с удивленными взглядами коллег, в том числе, некстати очнувшегося Кроуфорда. Грэма начинает порядком раздражать, что Фредерик со шлейфом эмоций из эпизодов из его жизни, выныривает перед ним с раздражающей настойчивостью, как не дающий обогнать себя прохожий. Опомнившийся Брайан не удерживается от замечания: — По крайней мере в одном ты просчитался, Уилл: в желудке у Гидеона обнаружен сам Гидеон. — Это могло быть изощренной формой мести Гидеону за то, что тот его искалечил, — с готовностью предполагает Джек. Уилл качает головой. — В последний раз, когда я видел Чилтона, он едва не оглядывался, чтобы проверить, нет ли Ганнибала у него за спиной. Я велел ему обратиться к тебе за помощью. Он этого не сделал? — Он приходил ко мне в офис. Предлагал провести сессию с Мириам Ласс. — Ты ему не позволил? — Нет. Я не мог подпустить его к ней после всего, что произошло. С ней, и с Абелем Гидеоном. — У Фредерика грязные руки, но он помог мне. Это было эффективно. И почти этично. Тебе стоило позволить ему. Кто работает с Мириам Ласс вместо него? — Кроуфорд не спешит с ответом и Грэм знает, почему. — Джек? – Доктор Лектер. Он провел с ней одну сессию. Под моим наблюдением. Уилл не справляет с тем, чтобы подавить смешок. Джек повышает голос: — Она не опознала его! — Зеллер вздрагивает. Что-то в Грэме в ответ на чужие заверения только шире скалит необъятную пасть, набитую нагромождением (кривых) зубов, усмехаясь предсказуемости, эгоцентричности, саморазрушительности человеческой натуры (уроборос). Презрение к людям (не скоту) — один из самых крупных инвестиционных фондов доктора Лектера в его психике, и его остатки еще предстоит выжечь и вытравить. — О чем еще с тобой говорил Чилтон? — О тебе. Уилл ощущает уловку Кроуфорда отчетливо, как неловко закинутый за плечо рыболовный крючок, впившийся в ткань рубашки на спине, и вместо того, чтобы расспросить о подробностях этой ветки разговора, уточняет: — Ни слова о его отношениях с Ганнибалом? — Чертовски верно. (трус) Джимми пытается переключить внимание на себя: — Прикусил язык, чтобы у Ганнибала не возникло искушение его откусить? — Нет. Слишком боялся за свою карьеру. — Надеюсь, теперь он наслаждается славой серийного убийцы, которого на олимпе маньяков старина-Чарли Мэнсон угостил бы выпивкой. Слова Прайса бессмысленно тают в воздухе. Уилл пытается снова обратиться к Джеку, проговаривает довод голосом, которым привык приманивать недоверчивых пугливых дворняг: — Джек, ты знаешь, что из себя представляет Чилтон. Брезгливый закомплексованный холерик не смог бы разделывать трупы в свободное от работы время, а уж тем более готовить их. Ради всего святого, у него есть повар. Поговори с ней. Кроуфорд смотрит на него, поджав губы, на какие-то несколько секунд опять укалывая непроизносимым, а затем окликает проходящего мимо дверного проема, останавливая того на месте. — Пригласите мисс Блэкберн. Мисс Блэкберн, член Ассоциации частных поваров Америки, оказывается полнокровной женщиной чуть ниже самого Грэма с густыми темными бровями, редкими бледными ресницами и мелкой дробью веснушек на здоровом крестьянском лице. Она говорит ровно, внешне держится с достоинством человека, которому нечего скрывать, но Уилл замечает, что невзначай свисающая с края обеденного стола левая рука шевелится вне зоны видимости — перебирает краешек блузки для самоуспокоения. — Чем вы занимались до того как начали предоставлять свои услуги в этом доме? — Раньше сотрудничала с кейтеринг–сервисом. Иногда работала в ресторанах и отелях. — И как долго вы работаете на мистера Чилтона? «Мистер» Чилтон режет Уиллу слух, как и вздрагивающей поварихе. — Около восьми месяцев. — Не замечали ничего подозрительного за это время? — Если вы про скелеты в шкафах — нет, ни буквальных, ни фигуральных. — А в чем заключаются ваши обязанности, в качестве обслуживающего персонала? — Я его повар. По будням готовлю ужины и завтраки, и делаю обеды, которые он берет с собой на работу. То есть, сначала планирую меню на неделю, потом шлю по СМС список разных блюд на каждый день, и так мы совместно определяем, что мне готовить. Ну, а потом просто покупаю необходимую еду и готовлю. От него требуется только засунуть в духовку или микроволновку, или поставить на плиту. Так, например, два дня назад я оставила ему тальятелли с лососем и сливочным соусом в микроволновке. Дорогущий полуфабрикат… Уилл раздумывает о том, сможет ли выпытать информацию о диете Чилтона, ближе к концу интервью представив свой необычайный интерес к режиму питания бывшего психиатра как стратегию опровержения склонности Фредерика к каннибализму. Но отказывается от этой идеи, вовремя ментально возвращаясь в разговор. — …у меня и Валентина одна пара ключей. У Норы есть свой комплект, потому что она приходит в обед, когда нас обычно уже нет в доме. Мы с ней редко сталкиваемся – в основном по выходным. Грэм коротко наклоняется к Кроуфорду, прикрыв рот ладонью говорит: — Потрошитель взял ее ключи. Уборщица мертва, Джек. Джек никак не реагирует внешне на его слова, невозмутимо предлагая с опасением воззрившейся на них с Уиллом поварихе продолжить, задавая следующий вопрос, на этот раз о бессменности режима дня. — Иногда доктор Чилтон давал мне уйти сразу после завтрака, если планировал личную встречу, и я приходила только следующим вечером. — С кем он обычно встречался? — Простите, агент Кроуфорд, но я всего лишь повар, а не частный детектив. В мои обязанности не входит слежка за личной жизнью клиентов. Только за чистотой их кухонь. — Понимаю. И все–таки, на сколько персон вы готовили в таких случаях? — На двоих. Но я уже сказала — это случалось не очень часто. Раз в месяц, может быть. Иногда он ужинал в ресторанах, и тогда у меня был короткий рабочий день. Для светскости, наверное, — Уилл различает в последнем замечании легкую обиду. — Светскость, значит. Интересно, — у Кроуфорда не получается поддержать видимость комфортного праздного интереса, пауза между комментарием и вопросом слишком короткая. — Как еще вы бы описали мистера Чилтона? — Как работодателя? — И человека. — Как работодатель он весьма требователен… (итервьюируя, достает увеличительное стекло, чтобы взглянуть на CV, чтобы выглядеть значительнее, то стаскивая, то насаживая на нос очки, чтобы выглядеть умно, и заикаясь, когда забывает вопросы, которые собирался задать) — …Но мне очень хорошо платят. Платили. А как человек. Ну, он личность с тонкой душевной организацией. — Что вы имеете в виду? — А что обычно имеют в виду, когда говорят такое? Чувствительная натура. — Художественная? — Пожалуй, все же не настолько, чтобы размазывать кровь по стенам. Но я не психолог. Уилл рефлекторно ухмыляется ее тону. Кроуфорд его игнорирует. — Вы заметили какие–либо изменения в его поведении после перенесенной мистером Чилтоном операции? — Да, первое время он был очень расстроен тем, что я убрала из его меню все, что когда–либо самостоятельно передвигалось. Но меньше чем через месяц он хвалил моё карпаччо из клубники и спаржи. Ах, точно! Вспомнила. Еще, с тех пор, как доктор Чилтон перенес операцию, я время от времени учила его готовить в соответствии с его диетой. Ну, знаете, каши, крупы, салаты… вареное, тушеное, печеное. Грэм делает мысленную зарубку купить пароварку. — Кстати, как долго его организм проходит адаптационный период? — уточняет Джек, все еще рассчитывая перетасовать в уме хронологию убийств так, чтобы вина Фредерика представилась возможной. Мисс Блэкберн морщит лоб: — Уже почти год и через месяц–другой должен бы закончиться. А пока доктору Чилтону приходится высчитывать калории, следить за составом пищи, чтобы было достаточно клетчатки, витаминов, минералов и ничего перегружающего пищеварительную систему. Например, высокая концентрация кальция может привести к образованию песка в почке, — (зарубка). — Я слежу за фигурой, поэтому сама объясняла, как их высчитывать. К тому же, у меня есть опыт работы с вегетарианцами и диабетиками. А то знаете, бывает всякое. Валентин, например, то есть, мистер Ю, ничего не знал про диету, и купил на возвращение из госпиталя конфеты с алкоголем, а потом выяснилось, что доктору Чилтону нельзя ни шоколад, ни алкоголь. — Спасибо, мисс Блэкберн. Вы очень полезны. Джек вежливо улыбается, подавляя раздражение, поворачивается вызвать кого-нибудь из окружных федералов или полицейских, чтобы те разобрались с поварихой, но она не дает ему это сделать, быстро окликая. — Агент Кроуфорд. Еще кое-что, — ее широкое лицо раскраснелось, тяжелая грудь вздымается чаще от волнения за имидж человека, давшего ей отгул для просмотра школьной театральной постановки сына: — В том подвале стоял стол для пинг-понга. Уилл не спускался вниз, но помнит по фотографиям, что винный подвал Чилтона огромен и ему очевидно: первое, что делает его хозяин, когда (никогда) к нему приходит гость — показывает свой винный подвал. (прогуливается вокруг витрины, берет в руки то одну, то другую бутыль, выбирая идеальные вкусы для дополнения ужинов, и всякий раз ужасно гордится своим выбором – в одиночестве) Кроуфорд поджимает губы, кивает: — Мы это выясним, — и еще раз благодарит мисс Блэкберн. Когда повариха уходит в сопровождении кого-то из полицейских, Уилл остается с Джеком один на один: Зеллер и Прайс до сих пор повторно расспрашивают садовника где-то в еще не растащенной на отдельные предметы мебели гостиной в другом крыле особняка. Им редко дают интервьюировать вместе, потому что какими профессионалами они бы не были, судмедэксперты слишком часто критикуют стратегии ведения допроса друг друга непосредственно во время допроса. Профайлер пользуется представившимся моментом, чтобы приступить к настоящей причине своего нахождения здесь: — Теперь мы можем обсудить план? — Нет, не можем. Кроуфорд отвечает так коротко и с такой легкостью, что сбитый с толку Грэм возражает совсем растеряв решимость: — Но… — Ты не входишь в план, Уилл, и по этой причине мы ничего не будем обсуждать, ни сейчас, ни еще когда-либо. Его чутье снова откупорено, зоркий внутренний взор не замутнен горячим энцефалитным гноем. У Джека не может быть оснований удерживать его от участия в настолько личном для них обоих деле. Он должен это понимать. — Джек. Я твой единственный вариант, — Грэм почти чувствует себя глупо, озвучивая настолько бесспорную вещь. Уже нет. — Ты не единственный профайлер в стране, и даже не в этом штате. (как пчелы, специализирующиеся на отдельных сортах цветов, так и поведенческие аналитики работают с отдельными видами преступлений, используют свое пластичное обоняние) Уилл борется с атипичным желанием (защитный механизм, потеря контакта, земля не уходит из-под ног, скала не обрушивается громадными кусками под его ногами) вцепиться в уже все решившего Кроуфорда, спокойно наблюдающего за ним, и вытребовать ответ. (кто это?! Джек, кто это?) — Раньше тебя это не останавливало. Что изменилось? (Белла? ценность человеческой жизни, такой короткой) — Я под колпаком. (если все так просто…) — Но должен быть способ, Джек, мы можем… — Ты не слышишь меня? Так читай по губам, Уилл: ты не у дел, — чеканит Кроуфорд. — Нет никакого «мы». Уилл лгал, что пришел расследовать, а Джек лгал, что ему в самом деле нужно его участие (перекрестный блеф). Он спрашивает себя, возможно ли, что легкое опоздание Кроуфорда все-таки было неслучайным, хотел ли он, чтобы Грэм осмотрелся на местности, понял что-то. Принял что-то. (не расследование, прощание) — Зачем ты привез меня сюда, если я больше не работаю на твой отдел? — Грэм удивляется тому, насколько размеренна (отражение чужих интонаций, мимикрия) его речь после нескольких секунд молчания. — Ты сам напросился. А теперь ты наконец-то можешь отдохнуть. Разве не этого ты хотел с самого первого дня, Уилл? — ((если бы) не осталось драконов, которых он должен разыскать и убить). — И еще: Бюро больше не будет оплачивать твои разговоры с доктором Лектером. И тебе не стоит появляться поблизости его дома. Я ясно выражаюсь? (неправда, пусть это будет неправда) Уилл вскидывает брови, смотрит пронзительно: — Собираешься патрулировать его офис? Снабдишь его личной охраной? Так многое изменилось с тех пор, как Чилтон просил о помощи? Картинная невинность его тона заставляет ноздри Кроуфорда опасно затрепетать (я ничего не могу сделать, ничего (блеф, блеф)), но Джек сдерживает себя, прикрывает глаза и отвечает ровно: — Это не приказ, а предупреждение. Тебе запрещено находиться к нему ближе чем на триста метров. — Что? — Ганнибал подал ходатайство о запрете на приближение. Уилл моргает, морщится. Ощущает себя оглушенным. Полностью дезориентированным, точно слепой с головокружением, а затем спохватившись, хватает Джека за рукав пиджака, и тараторит, чувствуя, как месяцами устанавливавшийся им веревочный мостик к справедливости срывается вниз, утягивая за собой в пропасть: — Нет. Нет, нет, нет, нет!! Джек, послушай…! — Это не мое решение, а решение суда. Послушайся моего совета хоть раз и оставь в покое Ганнибала, — от проступающей на секунду в низком строгом голосе мягкости (блеф, пусть это будет блеф) у Уилла в желудке набухает ледяной камень. — Береги себя, Уилл. Джек оставляет его в опустевшей до стола и стульев столовой, совмещенной с кухней, которую разберут, как только он уйдет, и Грэм достает телефон, не обращая внимания на то, как дрожат руки, находит номер в списке контактов. Нажимает кнопку вызова. Ждет. (ложь, ложь, ложь, целый клуб лжецов, и Ганнибал Лектер в нем гребанный председатель, а она, она его заместитель) — Алло?.. (сказал держаться подальше, жестокое остроумие) Уилл прикрывает глаза, сосредоточившись на звучании собственного голоса: — Так ты считаешь, что Ганнибал слишком боится меня, чтобы ходатайствовать самостоятельно? Он видит, как она поджимает губы. Знала, что этот разговор случится и готова к нему, скорее всего, даже ждала его. Но также и надеялась (избежать ответственности, как всегда), что он не наступит так скоро. — У меня есть хороший друг в прокуратуре, который разделяет мое мнение о том, что преследование бывшими пациентами может быть не менее угрожающим, чем преследование бывшими супругами. Как в случае Абеля Гидеона. — Я не Абель Гидеон, Алана. — Нет, Уилл. Ты намного хуже. Он стискивает трубку. Он стискивает рацию.

Ногти врезаются в пластмассовый корпус коммуникатора, пластмассовая рукоять заточки застряла в его ноге, она торчит из бедра рычагом, как нож в праздничном торте; негр–грабитель, еще подросток, почти совсем мальчишка — сплошные белые–белые белки и черные–черные зрачки, контраст почти мультяшный, широко раскрытые, глупые, испуганные глаза Микки Мауса, мясистые губы–личинки бесшумно движутся, в распахнутом рту шевелится розовый пупырчатый язык–луч морской звезды, прямые съемки из дикой природы Африки, сверхкрупным планом; мелкая дрожь длинных бестолковых рук, вогнавших в него лезвие, от которого в теле только что что–то мягкое и хрупкое поддалось под давлением, лопнуло, как фрукт, разошлось, как мясо; в ушах стучит, топот от убегающих прочь подошв рваных кроссовок, он один, он снова оседает на крыльце во Французском Квартале в девяносто восьмом; эхо его дыхания отражается сухим бетоном, треск голосов, искажаемых радиочастотами до неузнаваемости, знакомые слова вдруг звучат так, будто произносятся с акцентом незнакомого языка… — …! (что?)

— Что?.. – голос вырывается из горла, как плевок ржавой воды из пришедшей в негодность трубы коллектора. — Я говорю: никакие игры в виджиланте не дадут тебе проработать случившееся. Сейчас ты не осознаешь это, но если ты не оставишь свои попытки отомстить, то только усугубишь ситуацию. Око за око и весь мир будет слепым. — Та ситуация, о которой ты говоришь — ты не понимаешь ее, Алана, — сглатывает. — Тебе не дают понять даже то, что ты не понимаешь ее. И ты совершаешь большую ошибку, пытаясь вмешаться. — Какую? — Уилл чувствует, что неосторожным движением разворошил угли. — Не даю довести очередное похищение до убийства? Или ты забыл, что сейчас шевелишь языком, который отдал приказ убить Ганнибала? (такая неприступная, далекая от него, как Статуя свободы, как никогда раньше, как всегда? Как когда говорила, что не имеет к нему романтических чувств на репетиции с Бауэром) — То… то удовлетворение, которое ты надеешься получить, причиняя вред другим, обернется сожалением, когда твое сознание прояснится. По крайней мере, я все еще надеюсь на это. До тех пор, Уилл, я не считаю, что тебе можно доверить принимать самостоятельные решения. — Ганнибал все еще не знает? — Каким бы хорошим психиатром он ни был, я не верю, что Ганнибал может указать тебе на твои параноидные проекции. Он просто не распознает их, потому что слишком хочет тебе помочь и как друг неосознанно переносит на тебя свою веру в то, что ты хочешь, чтобы тебе помогли. Он видит лучшее в тебе, я – нет. Больше нет. — А ты не переносишь. Наконец–то, мы пришли к тому, к чему так долго стремились. Чистый профессиональный интерес. Никаких личных примесей. — Прости, что мне потребовалось столько времени, чтобы обнаружить, что я позволяла своим чувствам водить меня за нос, — почти заносчиво. — Но по крайней мере сейчас я вижу все. (нет, ты слепа как никогда раньше) — Мне не нужны извинения. Мне нужно, чтобы ты ушла от Ганнибала. Пока ты остаешься рядом с ним — ты под его влиянием. Он слепит тебя, и будет продолжать слепить пока в твоем мире будет оставаться что-либо, кроме его голоса. — Уилл, проблема не в Ганнибале, а в тебе! В твоей впечатлительности, в твоей беспомощности перед произошедшим с тобой за последний год. Я знаю, это сложно принять, но сделать это — единственный шанс оставить все позади: арест, клинику, Чилтона и Гаррета Джейкоба Хоббса. Ты не мог ничего сделать, а те, кто мог… Уилл перебивает: — К тебе в Академии мне тоже официально запрещено подходить? Он может представить себе, как доктор Блум покусывает губу, гадая, как выдать правду как можно более нейтрально (избегать ответственности, врать, врать, врать): — Ты не найдешь меня в ней. Я нашла другую работу, ближе к дому. — Своему или его? (ты выбрала очень плохое время, чтобы перестать думать и начать обустраивать личную жизнь, Алана) — Не знаю, какой наркотой тебя накачивал Чилтон, но ты совсем разучился контролировать свою агрессию. И прямо сейчас ты используешь свои обиды, чтобы не жить дальше. Роль жертвы дает тебе ложное представление о себе, но это фальшивое чувство стабильности, оно уводит тебя от правильных решений. — Ты не можешь быть с Ганнибалом. Никто не может. Находиться на таком расстоянии от него опасно. А спать с ним, все равно, что спать с гадюкой — это гарантированный летальный исход. — Моя личная жизнь совершенно тебя не касается, — в ее голосе крепнут металлические нотки. — Он подходит тебе даже меньше, чем я. — Теперь ты не просто решаешь, кому жить, а кому умирать, но и кто мне подходит, а кто нет? Не много ли ты на себя берешь? — Он не то, чем кажется, и ты не сможешь ему помочь. Алана. Я всего лишь сломан, а Ганнибал никогда не был целым и никогда не будет. Такова его сущность. Он, как паук-миметид, может питаться только себе подобными. Метафорически и буквально. — Уилл… послушай себя. Твоя ревность… (боится его, но это не он, не о нем) — Твою мать, да не в ревности дело!.. — Уилл понимает, что его трясет. — Ты должна защитить себя. Если ты не сделаешь этого, он уничтожит тебя, как уничтожал меня с каждой нашей встречей. Как уничтожает всех, кто вступает с ним в контакт. — Уилл, хватит. — Чесапикский Потрошитель не окончит свои работы, пока не растворит каждую твою собственную мысль, каждое чувство, не парализует своим ядом каждую нервную клетку в твоем теле. А потом он высосет из тебя все, что останется, оставив высыхать пустую оболочку. Ты должна оставить его как можно скорее. Ты можешь не чувствовать этого, но он уже начал. Он уже переваривает тебя, Алана. — Тебе нужна помощь. Прощай. — Алана!.. Затяжной гудок, как сошедший на нет пульс, продолжает длиться у него в ушах, пока Уилл бездумно бредет к выходу из здания. Он ни разу не оборачивается, и его никто не останавливает. Сделав вдох за входной дверью, вместо насыщенной свежести озона Грэм чувствует на вкус одну только горечь. На улице потемнело — включенное кем-то наружное освещение сжигает очертания тонких веток кустов у подъездной дорожки, так что видными глазу остаются только оседающие на них капли; их сверкание походит на зависшие в воздухе звездные россыпи. Мыслить не получается. В зеркале заднего вида «Вольво» медленно уменьшается ровная линия идеально круглых плафонов фонарей, что протянута над элитным районом, как жемчужное колье, как бесконечная серия отражений (стеклянные перегородки, распиленное тело), уходящих за горизонт. (мельтешение в лужах, размазанные по мокрому асфальту огни) …Теперь у него будет намного больше времени, чем раньше. Нужно искать способ не проводить его исключительно дома. Спортзал?.. (34 улица в Хэмпдене: горящие контуры букв, неоновая подсветка, россыпи точечных огней, объемные фигуры из гирлянд, плакаты (московский балет «Щелкунчик» — труппа который год приезжает дать представление в Театре Ипподрома), звезды, мишура, загогулины, свечи) В Вулф Трапе его ждет психиатр, но это не имеет значения. Уилл уже знает, что, придя домой, изберет форму самолечения, не рекомендованную ни в одном учебнике медицины. Будет пить, пока горечь не сойдет с языка.