Я тебе безудержно рад

Ты была слишком мёртвой. Люди, окружившие тебя — тоже. Они толпились, прижимаясь друг к другу плечами. Один я стоял поодаль, наблюдая за происходящим со стороны. Отвратительная картина, знаешь ли. От увиденного желудок скручивался в тугой узел, а в глазах темнело. Думаю, я мог бы поменяться с тобой местами. Ну, а что, Грейнджер? Давай, наоборот. Теперь ты будешь стоять в стороне и наблюдать, как скопление людей около деревянного ящика пытаются выдавить из себя несуществующие слезы. Из них лишь одна женщина лет сорока пяти постоянно всхлипывала и причитала, не скрывая чистого сожаления и горечи потери. Пальцы подрагивающих рук сжимали черную кружевную ткань, насквозь пропитанную слезами. Её платок напоминал мне обивку гроба или ткань твоего платья, от которого она бесстыже оторвала часть подола, прикрывавшего лодыжки. Ты никогда не смотрела на меня, а сегодня — тем более. Даже не повернула головы, когда я был слишком близко. Хотелось схватить за плечи и несколько раз встряхнуть, но я не позволил себе столь открытой грубости. Это не внезапное уважение или проделки совести, после содеянного я не стал человечнее, — нет. Просто не хотелось, чтобы они узнали всей правды. Тебя, меня, нас. Сейчас это было уже не важно и не нужно. Как тебе лежится с проломленной головой? Некомфортно, или совершенно всё равно? Моя маленькая бедная девочка. А мне совершенно не жаль, даже совесть не грызет. Совесть. Разве мне знакомо это чувство? Я стоял, пытаясь спрятать окровавленную руку от посторонних взглядов. Присутствующие продолжали косить в мою сторону безразличными взглядами. А меня терзало чувство, что они всё знают. Может, это было написано на моем лбу? Всего одно слово. Тихое, но до одури бьющее по рассудку. «Убийца» — это то, что видел из них каждый. Убийца. Убийца. Убийца. Зачем я здесь вообще? Каждый, наверное, задавал себе этот вопрос. Многие подумали бы, что у меня просто нет совести, а у меня её и не было, да и не будет никогда. Уже слишком поздно. Кто все эти люди, Грейнджер? Ты ведь знала их всех. Просто должна была знать. Будь это незнакомцы, не пришли бы. Слишком много вопросов, на которые ты больше не сможешь дать ответов. Ты хотела помочь, а я не оценил твоей жертвенности. Ведь не себе хотела помочь, а им, мне. Я бы никогда не пришел к тебе. Даже ради семьи, даже ради себя. Мы слишком разные. Ты любила помогать, я — уничтожать. Когда я смотрел, ты отворачивалась.

***

Почему ты не можешь поговорить со мной? Наверное, я просто недостойный слушатель. Я всегда хотел, чтобы ты говорила со мной, как говорила с ними. Просто говори, Грейнджер, а я обещаю внимательно слушать, если хочешь, даже записывать буду. Букву за буквой, слово за словом. А ещё касайся. Ты ведь никогда не делала этого. В последний день нашей встречи — возможно, но без особого желания, по-настоящему — никогда. Мне достаточно умереть, чтобы заставить тебя делать это? Там не будет страшно прикасаться к убийце. Я обещаю, Грейнджер. Нет, лучше не верь мне. Один раз ты поверила, а после оказалась в моем доме с проломленной головой. Я хотел этого с самого начала. Просто раздавить, обезоружить, заставить корчиться от адской боли, оставить без ничего. Я хотел, чтобы проиграла ты, но всё вышло до смеху наоборот. Я остался ни с чем, даже боли не чувствую. Поверь, моя мёртвая Грейнджер, лучше чувствовать боль, чем вообще ничего не чувствовать. Из-за пустоты кажется, что ты давно уже сдох. Я не хотел убивать, тебя — точно не хотел. Но продолжал слушать такую драгоценную ненависть и массу стереотипов, которые были обузой на моих плечах. Знаешь, что самое гнилое во мне? Ты захлебывалась собственной кровью, а я даже не пытался помочь. Просто вцепился пальцами в твоё плечо, не позволяя рухнуть на гребаное фортепиано. А ты и звука из себя не выдавила. Я не видел выражения твоего лица, да и не хотел, даже сейчас не хочу. После смерти Нарциссы многое изменилось. Изменился я и все мои дальнейшие взгляды на жизнь. В каждом я видел виновного в смерти матери, прекрасно понимая, что виновата только ты. Сколько на моих плечах человеческих жизней? Я уже и со счету успел сбиться. Каждый вечер я чувствую их присутствие, скажи, Грейнджер, ты среди них? Если да, то просто прогони всех к чёрту и останься. Со мой, во мне. Лучше, конечно, если во мне. Я не откажусь от твоей мёртвой компании. Так будет даже легче. Ты просто кивай, делая вид, что слушаешь, прячься в молчании от бессмысленных вопросов, а я буду говорить без остановки. Пока не потеряю голос и не охрипну. Но если захочешь, я обязательно заткнусь. Только не уходи. Я — больной человек, скрывающийся за маской безразличия. Ты заставила во мне что-то ёкнуть, но я не смел касаться тебя интимнее, чем позволял себе. Я не позволял себе прикасаться к твоей душе. Ты была слишком чиста для меня и моих помыслов. В комнате слишком холодно, из плотно задёрнутых штор просачивался лунный свет, зеркало, стоящее напротив кровати, накрыто чёрной тканью. Ты ушла из жизни в моём доме, всё должно быть по традиции. Я до последнего не желал закрывать зеркало в надежде на то, что смогу увидеть вместо своего отражения тебя. Ты всё равно придешь ко мне. Медленно подойдешь к кровати и склонишься надо мной. И это не будет лихорадкой, шизофреническим бредом или плодом воображения. Сегодня я позволю тебе касаться себя. Подаюсь вперёд и резко приподнимаюсь на локтях, борясь с головокружением. В нос в считанные секунды проникает твой запах. Точнее то, что осталось от него. От тебя всё ещё несет хозяйственным мылом и моим одеколоном, но запах сырости будет всё портить. Этого достаточно, чтобы вспомнить. Лучше так, чем вообще ничего. На тебе снова синее платье, в полумраке спальни оно кажется еще темнее, но мне хватает лунного света, чтобы понять, что это синий. Я полагал, что мёртвые не меняют нарядов. Просто ответь, гриффиндорка. Кивни, подожми губы, зажмурься, просто дай мне понять, что я прав. Но ты молчишь, смотришь стеклянным взглядом, словно сквозь меня. Даже сейчас я тебе не менее безразличен. Позволяю себе вытянуть руки вперёд и ухватиться пальцами за твои подрагивающие плечи. Сейчас больше всего хочется согреть тебя, а ты смотришь на меня, или сквозь меня, думая, наверное, какой я идиот. Скажи, Грейнджер, ты всё ещё чувствуешь мои прикосновения так, как чувствую мнимое тепло твоего тела я? Уверен, что нет. Ты ничего не чувствовала, касательно меня. Но сейчас этого уже не нужно. Зарываюсь пальцами в твои волосы, влажные от крови. Не хочется думать, что во всём виноват я. — Прости, Грейнджер. Слова вылетают прежде, чем я понимаю весь смысл сказанного. Твои губы дрогнули, наверное, ты хотела улыбнуться, но вместо этого лицо исказила гримаса смешанных чувств. Я никогда не смогу понять, простила ли ты меня. Теперь ты — бесчувственная, а я — увяз в сожалениях. Мы безнадёжно поменялись местами. Думаю, если бы мне по чистой случайности дали ещё один шанс, я бы несколько раз подумал, не торопясь проломить твой череп о музыкальный инструмент. Всё должно было быть не так. Я больной человек, Грейнджер, я убийца. Ты продолжаешь молчать, а я продолжаю надеяться на то, что услышу хоть что-то, что послужит ответом. Даже сейчас в моих глазах ты до изнеможения красива. Стараюсь сделать вид, что не вижу посиневшей от гематом щеки и шеи. — Прости, — зачем-то повторяю, словно первого раза было недостаточно, словно тогда ты прослушала. Так противоречиво: чувствовать, убивать, а после погрязнуть в неизбежности. А ты хватаешься холодными пальцами за запястье моей правой руки и тянешься пересохшими губами к костяшкам пальцев. Не нужно, Грейнджер, просто сломай их. Можешь даже ударить о край деревянной тумбы, я всё стерплю, обещаю. Покрываешь сухими поцелуями кожу, продолжая без остановки качать головой, словно коря себя в чем-то. Просто утыкаюсь лбом в твоё плечо и глубоко вдыхаю некогда тошнотворный запах. Единственное, что за это время было важно: запомнить. И я запоминаю, позволяя тебе овладеть не только лёгкими, но и рассудком.