Я тебе безудержно рад

Ты дотронулся телом до души И не знаю, как дальше мне без тебя Умоляю, убей меня.

Лондон превратился в безликое подобие города. Нависшие над Лондоном густые, тяжелые облака придавали городу унылый вид. Приглушенные звуки улицы были такими же мрачными, как звуки похоронной процессии. Дома походили на склепы. Холодные, тёмно-серые каменные глыбы. Они уныло смотрели на прохожих, привычно выстроившись вдоль тёмного асфальта, словно стражники. Окна каждой квартиры были зашторены плотной тканью цвета мокрого чернозёма. Свет погашен, словно все внезапно стали видеть в темноте, или исчезли. Просто так. Неожиданно. Сидел человек, читал газету и его просто не стало. Окружающим будет наплевать, близким — особенно всё равно. Жена, войдя на кухню, просто уберёт со стола синюю чашку с остывшим шоколадом, даже не заметив, что близкого человека нет. Гробовая тишина и невыносимый запах сырости хозяйничал в каждом подъезде. Тишину, порой, нарушали прогнившие деревянные ступеньки, покрытые толстым слоем пыли. Они жалостно постанывали от тяжести человеческого веса. Город замер под излишками многовековой копоти. Он медленно идёт по тротуару, спрятав руки от безжалостного ветра в карманах пальто. На улице слишком безлюдно, кажется, что он единственный из числа выживших после военных действий. Холодно. Слишком холодно. Зябко и сыро. Слишком омерзительно. Всё становится «слишком». Тишина снова начинает кричать, раздирает лёгкие своими дьявольскими когтями, бьет головой о каменную стену собственного молчания. Лишь холодные порывы ветра, гулящие в улочках, хрипло завывают. Хочется взвывать с каждым порывом. Отрывисто, до потери голоса. Но вместо этого он просто запрокидывает голову и шумно вдыхает холодный воздух, который при попадании в лёгкие, вызывает острую боль. Кажется, Драко начинает терять память, ибо жители города в считанные секунды становятся ему незнакомы. Они ему одинаково омерзительны. Что-то в нём вдруг разбивается вдребезги. Мысли расплываются, а слова невыносимо жгут на языке. Он проходит мимо незнакомого магазина, откуда ему машет газетой незнакомый пожилой мужчина. Газета пожелтела от времени, чернила местами растекались, а на открывшейся взгляду странице, жирным шрифтом напечатана фамилия очередной убитой семьи магглов. Он почему-то уверен, что это именно семья, а не определенный человек. Пожилой мужчина походит на живого мертвеца. Впалые глаза, уставший вид и излишняя худоба говорят о том, что он, возможно, недоедает и сильно устает. Впрочем, в сегодняшнее время так выглядел почти каждый житель загробного Лондона. Но по мужчине видно, что у него есть жена… и дети. Драко часто мечтал о детях. О их детях, которые полностью скопируют его внешность и возьмут её глаза. Тёмно-зелёные, выразительные глаза, в которых он каждый раз тонул, словно в омуте. В которых он видел, как рушатся все надежды. В которых так часто видел испуг, боль и разочарование. Но за несколько лет мысли о детях развеивались. За год они смылись кровью и подарили тесную пустоту. Прости за наших мертвых детей. Из-за воспитанности Драко приходится кивнуть в знак приветствия головой и натянуто улыбнуться. Говорят, что людей нужно любить, относиться к ним великодушно и уважительно. Но от одних мыслей Малфоя выворачивает наизнанку. Как же надоело притворяться. Ему нравится сегодняшнее небо — тёмное, унылое и мрачное. Оно прижималось к холодным крышам каменных домов, пока изуродованные снежинки ломали ноги о землю, покончив жизнь самоубийством. Первый снег перед Рождеством. Мерзкое подобие холодного пуха, которого он ждал каждую зиму, будучи слишком маленьким. Сейчас всё прекрасное в его глазах сходило на «нет», превращалось в уродливое подобие подлинной красоты. Друри-Лейн никогда не отличалась особой красотой. Улица самая обычная, без грандиозных достопримечательностей. Она была известна лишь благодаря расположению здесь старинного театра, большого количества распивочных и горького распутства. Здесь всегда малолюдно. Улица заброшена и грязна. Единственные посетители улицы: разносящиеся порывами ветра обрывки плакатов, газет и просто измятые листы. Появляется желание поднять каждый лист и перечитать секрет бумаги. Что он и делает. Прижимает подошвой ботинка проскальзывающую бумагу, склоняясь над потемневшим от пыли листком. Щурится, пытаясь разглядеть выцветшую надпись. Скорее всего, это была записка. Всего несколько слов:

«Я жду тебя в...»

А дальше край листа безвозвратно оторван и потерян. Драко знает, что после этого следует либо время, либо место, может быть, всё сразу. Такое, чаще всего, посылают любовникам. Рождественский день ничем не отличался от серых будней, откровенно говоря, был еще отвратительнее.

***

— Я не уйду, — поправляя кремовое платье с длинным рукавом, она снова опускается на старый стул, который недовольно скрипит под её весом. Паркинсон видит, как Драко напрягается, сильнее сжимая в руках чашку с тёмной жидкостью. Кофе. Сегодня это кофе. Обжигающий, горький, с добавлением какого-то неизвестного ей ликера. Такое пил только он. Малфой не добавлял сахар, не позволяя сладости проникнуть в свою жизнь. Она никогда не надевала платья столь светлого оттенка, а сейчас у Драко перед глазами пляшет рябь. Хочется выколоть глаза рядом лежащей вилкой. Ему неприятно смотреть на неё, тошно и омерзительно. Её волосы подвязаны в пучок, туго переплетенный черной лентой. Он на мгновение уверен, что она похоронила свои чувства. Драко хочет спросить её об этом, но слова застревают в глотке, заставляя задыхаться. Во рту в считанные секунды появляется горький привкус, слова растворяются и, достигнув языка, разъедают его. Остается одно: начать кашлять кровью. Паркинсон больше не была для него родной и желанной. Это он понял, когда она, закидывая ногу на ногу, коснулась носком ботильона его коленки. Когда она, считая это необходимым, касалась пальцами его костяшек. В это время он проваливался в горько-кислую ярость. В такие моменты ему хотелось лишь одного: сорвать с пучка девушки широкую ленту, выдергивая половину тёмных волос, и придушить. А после целовать. Пройтись губами по виску, дойти до шеи, очерчивая поцелуями тёмно-синею полосу от ленты, которая обвивала шею, словно петля. — Вали из моей потерянной жизни к черту, — он выплюнул слова ей в лицо, убирая руку со стола, больше не позволяя Паркинсон касаться себя. Пэнси лишь едва заметно вздрогнула. Это Драко заметил по её плечам. Она продолжала выразительно смотреть на него, вглядываться в глаза, пыталась пробраться взглядом в душу, но все попытки оседали пеплом на рассудок, она не могла пройти через все двери его души. Лишь терялась, возвращаясь туда, откуда только что пришла. Он просил её уйти из его жизни уже несколько раз, но взгляд Паркинсон продолжал твердить «ты любил меня, милый, я нужна тебе, глупенький». И она сама не понимала, насколько сильно заблудилась, насколько сильно погрязла в болоте несуществующих чувств, которые сдохли еще в день погребения Нарциссы. Они давно разложились, оставляя после себя тёмный осадок. Хочется крикнуть: «Ты не нужна мне, дурочка, не нужна!» Он борется с желанием зарычать и, схватив Паркинсон за волосы, вытянуть на улицу. — Ты хочешь, чтобы всегда было по твоему, но не сегодня, Драко, — сейчас она улыбается и говорит так, словно он ребенок, который не понимает простой истины. Улыбка всё равно получается лживая. — Я непонятно выразился, Паркинсон? — голос спокоен, но она слышит, как он балансирует на тонкой грани. Сейчас уверенность, которая была у неё до разговора с ним, испарилась. Осталось лишь тягучее желание провалиться сквозь землю, испариться, просто исчезнуть. Она несколько раз ерзает на стуле, от чего тот издает режущий слух звук. Впервые он видит в её глазах нотки боли. Боль дарит задетое самолюбие. Малфой отказался от нее. — Скажи… скажи, что я тебе… не нужна, — она давится словами. Говорит так, словно каждое слово дарит нестерпимую боль. Звук голоса Пэнси и холодок её слов, не утихающих ни на секунду, долотом бьют по вискам. Она не нужна ему. Только мешает, вечно крутится под ногами, запутывает и отвлекает. Драко видит её выжидающий взгляд, в котором есть надежда не услышать эти слова из его уст, но ни одна мышца её лица за это время не дрогнула. В этом вся она. Не выдержав, Паркинсон хватается пальцами за его руку, сжимает ткань пиджака, а после пальцы Малфоя. Он чувствует холод её тела и едва уловимую дрожь, показать ему которую для неё слишком постыдно. Драко хочется истерически захохотать, уничтожить и сломить человека, который некогда был ему действительно важен. Просто причинить боль, увидеть, наконец, влажные дорожки на её щеках. Он никогда не видел слез на щеках Пэнси. Она никогда не давала слабину, причиняя ему в ровном счете столько же неприятностей и боли, сколько и он ей. Их отношения были игрой на проезжей части. Их давило, причиняло боль, било головой о влажный асфальт, но они продолжали играть. Корчились от боли, а после залечивали друг другу раны, постепенно забывая о машинах. Со временем это переросло в садистское удовольствие. Им нравилось слушать убаюкивающий звук переломленных ребер. А со временем удовольствие заменило немое безразличие. Малфой поднимается и хватает Паркинсон за руку, рывком заставляя сравняться с ним. Пальцы свободной руки впечатываются в хрупкую шею девушки, причиняя боль, он перестает контролировать себя. Большим пальцем надавливает на жилку, заставляя Пэнси шумно выпустить из легких воздух. Теперь в глазах плескается страх и непонимание, а её пальцы до боли хватают его за руку, сжимающую шею. — Ты мне не нужна… не нужна, — он чувствует, как учащенно бьется её пульс, желает, чтобы тот утих навсегда. — Ты исчезнешь из моей жизни. И мой тебе совет: не иди, Паркинсон, а беги. Быстро и без остановки, не смей оглядываться. Каждый раз, как ты повернешь голову назад, под ребра будет засунут нож. Натиск её пальцев ослабевает, пальцы разжимаются, и рука падает вниз, словно кости в считанные секунды исчезли. Она отпускает его. Окончательно и бесповоротно.

***

— Играешь? — он медленно обходит фортепиано, словно невзначай касаясь руки девушки. Она стоит посреди его библиотеки, прижимаясь бедрами, обтянутыми синей тканью, к музыкальному инструменту, на котором покоится открытая бутылка красного вина. И он не знает, что волнует его больше. То ли Грейнджер в синем, то ли то, как старательно она вжимается хрупким телом в музыкальный инструмент, который на данный момент служит единственной опорой. Создается впечатление, словно она пытается спрятаться от его пожирающего взгляда в деревянную поверхность. Просто войти в дерево и прирости плотью. Пальцами израненной от осколков руки, она сжимает подол платья. Комкает его, словно представляет на месте ненавистной ткани Малфоя. Наверное, это её любимое занятие. Причинять боль не только открытым порезам, но и жесткой материи. На мгновение перед глазами застывает картина: она хохочет, смотря на изрезанные ладони. Злится на бледную кожу, которая всё ещё хранит прикосновения его губ. Она всегда ощущала их присутствие на своих ладонях. Даже если мыла руки хозяйственным мылом. Даже если драила до покраснения, до того, пока раны с новой силой не начнут кровоточить. Было не больно. Почти не больно, но до отвращения неприятно. Гермионе казалось, что он в тот вечер прикоснулся губами далеко не к открытым ранам, Малфой коснулся её сознания. Насилуя его в самом извращенном виде. Блондин несколько раз моргает. Комната постепенно облачается в синий цвет. Его здесь слишком много. Синий медленно стекает по стенам и книжным стеллажам, заливает тёмный паркет. Остается распороть грудь, наблюдая, как потоки отвратительного цвета вытекают из его тела, смешиваясь с кровью. За час, проведенный с Грейнджер, он не услышал от нее ни одного упоминания о жалких книгах, которые были слишком важны до сегодняшнего вечера. Было интересно, насколько хватит её молчания. Увидев её в синем, Драко оторопел. Словно прочитав его мысли, она решила только сейчас поиздеваться, натягивая на своё тело душную материю. Платье снова застёгнуто под самое горло. Чисто грейнджерский стиль, словно боится, что кто-то всадит в её шею остро заточенный нож. Он уже представляет, как кровь зальет платье спереди. Обрывки давно забытого сна сменяются один за другим. В ушах гул, во рту пересыхает, появляется желание осушить бутылку с алой жидкостью одним глотком. Скудное освещение, которое дарят несколько скупых на свет свечей, каждый раз вырисовывает размытые силуэты. Это отвлекает. Драко кажется, что их здесь трое, а, может быть, значительно больше. Слишком много, чтобы уследить за каждым их движением. Они шатаются из бока в бок, словно души усопших, тела которых были погребены на территории поместья. Молчание Грейнджер выбешивает, она изображает собственную глухоту. Проводит пальцами по клавишам фортепиано, получая в ответ рассекающее воздух звучание. Это как коснуться женщины, а взамен услышать продолжительный стон, который в тишине комнаты будет казаться слишком громким. Ей хватило мгновения, а после она просто убрала руку, поворачиваясь к Малфою всем корпусом. Ему хватило этого, чтобы увидеть, как черно-белые клавиши покорно проваливаются под умелыми пальцами. Они не виделись пару дней, а сейчас в его глазах Грейнджер стала чужой и незнакомой. Драко удивлялся, как легко люди могут перервать ту неуловимую связь. Как быстро может испариться ненависть, но, стоит увидеть человека вновь, она с новой силой охватывает сознание. — Я, кажется, вопрос задал, Грейнджер, — он пристально взглянул в карие глаза, засовывая руки в карманы черных брюк. — Да-а? Думаю, я просто не услышала тебя, — наконец, оставив в покое край платья, Гермиона попыталась улыбнуться, но вместо улыбки её лицо исказила гримаса. Лги, маленькая проблядь, всё равно мы знаем правду. Прочитав во взгляде Драко «абсолютно ничего», Гермиона повернула голову в сторону книжного стеллажа, не позволяя его глазам разъедать сетчатку. Словно она смогла разглядеть в серебре его глаз собственную ложь. Поджимает губы и мысленно бежит из сумасшедшего поместья изо всех ног. Тело девушки пронизывает мелкая дрожь, он может подумать, что её гложет собственное вранье. До Грейнджер всего один, два… шесть шагов, которые он с лёгкостью проходит. Слишком близко. Драко не знает, зачем вообще покинул свое личное пространство, нагло врываясь в её. Ремень, рубашка, заправленная в брюки, десять пуговиц, кадык, губы. Гермиона старалась всячески тянуть время до того момента, пока она взглянет в холодную сталь, полную безразличия. Сердце пропускает удар, а дыхание сбивается. Он резко притягивает её к себе, до боли впиваясь пальцами в тонкое запястье, стоит усилить хватку, кости раскрошатся. Грейнджер тихо охает и, не успев оказать сопротивления, больно бьется нижней губой о его плечо. Крепкие руки обхватывают тонкую талию. Гермиона чувствует бедром пряжку его ремня, которая больно впивается сквозь ткань платья в кожу. — Начни уже дышать, Грейнджер, мне кажется, что я прижимаюсь к трупу, — ненормальный смешок вырывается из его губ. Её руки непроизвольно обнимают Драко в ответ. Появляется желание вывернуть их в обратную сторону, причиняя слишком много боли. Вместо этого Гермиона крепко прижимается к его груди, сжимает пальцами до хруста наглаженную рубашку, которая пропахла табачным дымом, лондонским ветром и терпкой смертью. Единственное, что ему нужно: запомнить тепло Грейнджер. Живой Грейнджер. Её волосы неприятно щекочут шею, а аромат, исходящий от запутанных прядей, заставляет задыхаться, бесстыдно отбирая необходимую часть воздуха. У Драко уже рождается навязчивая идея об убийстве Грейнджер. Просто намотать её такие чертовски надоедливые волосы на кулак, разбивая голову о первую попавшуюся поверхность. Но это всё позже.

***

— Третья полка снизу, десятая книга с левой стороны, узнаешь по черному переплёту, — он устало потирает гудящие виски, наблюдая за тенью Грейнджер. Услышав его голос, Гермиона ежится и оборачивается, словно надеясь, что сможет увидеть выражение его лица, но её взгляду открываются лишь многочисленные полки, заставленные книгами в кожаных переплётах. На мгновение закрывает глаза и глубоко вдыхает, ощущая, как книжная пыль оседает в лёгких. Хочется кашлять, пока из груди не начнет извлекаться хрипота. Грейнджер снова поворачивается к стеллажу, подходя ближе, опускается на колени. Только сейчас она видит, что у всех книг, стоящих на третьей полке, черный переплет. Ни надписей, ни автора, ни особых примет, по которым их можно было бы различать. Кажется, он снова издевается над ней. «Хоть число назвал» — проносится в голове, и она тянет руку к потрепанной книге. — Грейнджер, — неожиданно рявкает он, — так трудно найти чертову книгу? Знаешь, это подлинная деградация. Гермиона поджимает губы, сдерживая ответную гадость. Просто вдохнуть и выдохнуть, выпуская злость наружу. Просто он так привык, ему это кажется вполне нормальным. — Убей себя, ладно? До него, доносится спокойный голос Грейнджер, который струится сквозь книжные стеллажи, а вскоре на свет выходит и она. Пламя свечи пляшет на её лице искажающими пятнами. Сейчас девушка напоминает ему сумасшедшую, пришедшую прямиком из преисподней, несмотря на то, что её лицо до помутнения равнодушно. Одна рука заведена за спину, Малфой задумывается, не сжимают ли её тонкие пальцы нож, который позже должен оказаться у него под рёбрами, но он слишком хорошо знает Грейнджер, чтобы поверить, что та позволит себе пустить под свою кожу чужую кровь. Драко лениво вытягивает руку вперёд, задерживая её в воздухе, пока Гермиона не вручает ему книгу. Закатив манжеты рубашки, Малфой начинает увлечённо перелистывать пожелтевшие страницы, кажется, его вовсе не волнует, что со столь старыми вещами нужно обращаться аккуратнее. Она отходит от него на несколько шагов, делая вид, что её вовсе не волнует Малфой и его резкие действия. Скрестив руки на груди и, подойдя к музыкальному инструменту, Грейнджер осторожно опускается за фортепиано, стараясь не создавать слишком много шума. Теперь он видит её прямую спину, а она чувствует его взгляд, опаляющий кожу. Делая вид, что её это ничуть не отвлекает, Гермиона слегка запрокидывает голову, из приоткрытых губ вырывается тихий выдох, взгляд блуждает по высокому потолку библиотеки, а пальцы уже второй раз за этот вечер касаются клавиш. Лишь замирает, когда до слуха доносится звук рвущейся бумаги. — Зачем ты так с книгами? — Большинство из них заслуживают такого отношения, гриффиндорка. Хочет добавить «и ты тоже», но вовремя прикусывает язык. — Никто не заслуживает насилия, — на мгновение замолкает, словно подбирая нужные слова, — и книги тоже. Хрупкая спина Грейджер не дает ему покоя. Из-за этого он прослушал большую половину её слов. Хочется скользить губами по выпирающему позвонку, даря мокрые поцелуи. Кусать, терзать, оставляя грубые засосы. Ловить губами мучительные всхлипы и шумные выдохи. Блядство. Гребаное, мать вашу, сумасшествие. Остается войти в стену, вынося половину своих мозгов. А Грейнджер начинает играть вступительные ноты, опустив голову, погружаясь в плен мелодии. Драко поднимается и не спеша подходит к девушке, подхватывая минор Грейнджер, разбавляет звучание грубыми нотами. Гермиона поворачивает голову в его сторону, когда Драко, бесцеремонно опускаясь возле неё, нагло отодвигает девушку, занимая её место. Теперь Гермионе приходится подхватывать его более весёлое звучание. Ей на долю секунды кажется, что она видит, как его губы растягиваются в мимолетной улыбке. Время тонет в мелодиях, которые меняются одна за другой. Никто из них не знает нужных нот, они играют по интуиции. Ей кажется, что это больше, чем просто игра в четыре руки. Грейнджер резко выдыхает, когда Драко, чтобы достать до другой части клавиш, обнимает её. Утыкается носом в волосы, пахнущие корицей, после прижимается губами к хрупкой шее, прикусывая пульсирующую жилку. Рванное дыхание в шею, ей страшно. До уловимой дрожи и учащенного сердцебиения. Скользит ладонью по выступающим позвонкам, заставляя её выгнуться. Наматывает непослушные волосы на кулак, рывком оттягивая её голову назад. Звук становится до тошноты противным, пальцы не слушают обладательницу, до одури фальшивя. — Дура, какая же ты дура, Грейнджер. Едва уловимый стон от тупой боли. Ей кажется, что все её волосы останутся на жестоких пальцах. Губами касаясь уголка её губ, пытается запомнить. Вырисовывает в памяти предсмертный портрет, вдыхает горьковатый запах тела Грейнджер. Несколько секунд до конца. Дьявольской хваткой за волосы, несколько сильных ударов виском о край фортепиано, ни единого доказательства того, что ей больно. А ей больно. Так сильно, что хочется визжать. Её тело, словно сломанная кукла, обмякает в его руках и, стоит ему убрать руки, оно с грохотом опускается на черную поверхность музыкального инструмента, кровь заливает клавиши, стекает на его брюки, ткань прилипает к ногам. Сердце пропускает удар.