Другие

Ничего удивительного: большинство людей всю жизнь пребывают отнюдь не в реальном мире, а в том, в существовании которого они заранее уверены - довольно страшный дар. Макс Фрай "Мой рагнарек"

      Я вхожу в пустую умывалку.        Лампочка на потолке всегда была тускловата и желтовата так, что отражения в грязном, заляпанном зубным порошком, хозяйственном мылом и черт знает чем еще, зеркале, всегда выглядели так, будто бы их владельцы совсем недавно выкопались из не очень свежей могилы.       Серые покрашенные стены, бежевого цвета кафель на полу, решетки трапов в углах, в которые постоянно сочится вода, вытекающая из серых ребристых труб под железными раковинами, числом пять, расположенных справа от входа. Лужи на полу, грязное зеркало над раковинами с ржавыми кранами, протянувшееся от одного угла комнаты до другого – узкая полоска лживого стекла, покрытого тонким слоем серебра, в которую никогда нельзя увидеть себя «целым». Оно обязательно обрезало макушку, или даже глаза, оставляя тебя каким-то половинчатым – от плеч и до верхней части носа. И чтобы увидеть себя полностью, следовало наклониться. А это значило увидеть того самого мертвяка, которые только и могли отражаться в этом зеркале, в этом помещении, при таком-то свете.       Напротив двери – узкое окно на одну створку. Оно никогда не открывается, в незапамятные времена, когда его еще красили, кто-то выдернул шпингалет, закрасил стыки, намертво прицепив одну створку к другой. Окно еще грязнее, чем зеркало, и на пыльной поверхности его постоянно нацарапаны слова – плохие и странные. В углу, между окном и первой из раковин, от которой отколот кусочек, образующий острый край, на который обязательно напорешься, если не знать, что он там есть, от пола до потолка тянутся трубы.       Там же стоит металлический стул с облупившейся белой краской, там же висит покосившаяся табличка с крючками для полотенец. Только полотенца на него никогда не вешают – их кидают на подоконник, на стул, вешают на трубы, но никогда не на эти новенькие, совсем недавно купленные и повешенные тут крючки. Они внушают ужас, к ним никто не хочет подходить, и уж точно их никто не хочет брать в руки. Даже пальцем касаться. Комната узкая – полтора на три метра, темная, старая и сырая.       Лампочка скоро перегорит, и я надеюсь, что это случится уже после моего ухода. Покажите мне того смельчака, который осмелится остаться в этой комнате (да в любой комнате в этом доме, кроме той, где стоит твоя кровать!) в темноте, я пожму ему руку. Не хочу идти в конец, проходить три метра под мигающий жуткий аккомпанемент лампочки, но иду, чтобы бросить полотенце на подоконник. Подхожу к средней раковине с низким краном и смотрю в зеркало.       Оно обрезает меня с плеч и до линий бровей – я слишком маленький, чтобы не отражаться в нем полностью. Мне это не нравится, но я не могу обмануть природу, и уже больше не могу верить, что витамин А способствует росту. Вы, будучи детьми, всегда хотели вырасти, я уверен. Чтобы доставать сладости с верхних полок, чтобы дотянуться до ветки, где висит яблоко, чтобы прыгнуть повыше и достать до недосягаемой когда-то перекладины, чтобы просто возвышаться над другими. Я хотел бы вырасти, чтобы зеркало обрезало меня, чтобы не видеть в нем свои глаза, чтобы не смотреть на того, кем я стану, проведи пару месяцев в зарытом в землю гробу.       Открываю кран. Он чихает и начинает извергать из себя воду. Кручу обе ручки до отказа. Кран надрывается, гудит, труба внизу как всегда не выдерживает, и к трапам на полу устремляются реки. Гашу холодную, ощущая, как горячая греет мне руки. А в умывалке прохладно. Ходить в этот могильник мыть руки можно хоть каждые пять минут.       Стою так с минуту, убавляя и убавляя холодную, пока кожа не становится красной, а держать руки под водой уже невозможно. Достаю из кармана мыло и кладу его рядом со смесителем. Оно скользит, кренится, а я наблюдаю – упадет или нет? Оно не падает, замирает. Я осторожно оглядываюсь, смотрю в глаза мертвецу в зеркале, быстро наклоняюсь и плещу водой на лицо, выпрямляюсь и снова смотрю в зеркало. Тишина. Главное надолго не закрывать глаза. Если ты тут один, и если мигает лампочка, и если ты закрываешь глаза, в желудке внезапно просыпается холод, который, как анестезия, парализует ноги и руки, и уже страшно не закрыть глаза, а открыть их и увидеть… Что-то.       Звенит стекло в окне, отворачиваюсь глянуть на него. Новая надпись поверх старой, уже покрывшейся грязью. Кажется, там было что-то вроде: «В этой тьме и сгнием». Над этой надписью мы бились месяц, пока, наконец, не расшифровали ее, понятия не имею, откуда берутся надписи на стеклах и на стенах, но они, как и все другие, плохо читаемые. Я щурюсь, потому что зрение у меня неважное. Вряд ли вы можете себе вообразить, что белое и черное могут удивительным образом сливаться, вливаться одно в другое, растворятся, меняться местами, и все это не прибегая к помощи промежуточного, серого.       Кран продолжает плеваться, стекло потеет, мое отражение, мой собственный призрак-мертвец тает в дымке. Скрипит дверь, и я оглядываюсь на того, кто решил, как и я, в столь позднее время навестить умывалку. Прихрамывая на обе ноги, обутые в тяжелые ботинки, входит Краб. Его так прозвали из-за походки, хотя, скорее всего, Медведь ему подошло гораздо лучше. Краб, как большинство здешних, худоват, если не костляв, высок и бледен. Длинные черные волосы ниже плеч всегда немыты, висят, и он забирает их за уши. Он жутко хромает, особенно к перемене погоды, и все знают, что если у Краба болят кости, значит, будут заморозки, а если отнимаются ноги – к жаре. Но жарко почти никогда не бывает, и Краб этому рад. Только он.       Он проходит и становится справа от меня. Ему повезло, отражение его обрывается на середине носа. Я вижу синюю полоску его губ, в то время, как он, наверное, изучает мои глаза. Все в отражении.       Он тоже открывает кран, но чуть-чуть. Тонкая струйка холодной воды льется в отверстие, которое проржавело и окрасило вокруг себя все в грязный серо-оранжевый цвет с примесью красного. Он сует под струйку руки и стоит так. Если я грел их, то Краб, несомненно, пытается их заморозить. Тихонько протягиваю руку и открываю кран с горячей водой. Вода ржавеет, но вскоре становится относительно прозрачной. Краб вздрагивает, но руки из-под крана не убирает.       — Спасибо, — говорит он тихо, но басисто.       Пожимаю плечами и начинаю натирать руки коричневым, пахнущим химией мылом. Другого тут нет. Отдаю обмылок Крабу, он благодарно принимает и задумчиво и медленно катает его в руках. Краб сегодня слишком задумчив. Когда он впадает в такое состояние, за ним надо ходить по пятам, потому что черт его знает, что он сделает, или чего сделать не успеет.       Смываю мыло, отбираю его у Краба, слежу за тем, чтобы он промыл руки под водой и выключаю оба крана. Они не слушаются и продолжают изливать из себя воду. Мой кран – кипяток, кран Краба – ледяную стужу. Сливы перестают работать, вода больше не вытекает в трапы. Раковины наполняются, и вскоре вода проливается на пол. Открываются другие краны, из каждого бьет сумасшедший поток воды, и буквально через полминуты мы с Крабом уже топчемся в приличной луже. Краб смотрит удивленно, а я вспоминаю начертанное на стекле, хотя и не догадываюсь о том, что же там написано.       — М-море, — бормочу я, глядя на Краба, он смотрит на меня и кивает. Мы оба понимаем, а вода продолжает течь. Лампочка над головой мигает и внезапно с громким хлопком, пугающим нас обоих, перегорает. Мы стоим в темноте, в воде, а вокруг уже бушует не водопроводная вода, а целое море. Нас вот-вот должно накрыть цунами, и я буквально ощущаю соль на губах. Море.       Толкаю Краба в плечо к полуоткрытой двери (она держится на пружине), из–под которой еще бьет свет из коридора. Нам надо срочно бежать туда, иначе нас поглотит поток, затянет в воронку, лишит воздуха, утопит и не поморщится. Дверь поддается на удивление легко. Нас не хотели убить, нам хотели что-то передать. И нам обоим ясно, что именно.        — Море, — выдыхаем мы с Крабом вместе, глядя на то, как из-под двери умывалки течет вода. Надо уходить, пусть Покровители сами разбираются с этим.

* * *

      Для моря сейчас слишком холодно. Точнее, для плаванья, а у нас нет лодки, и непонятно, как нам следует выбираться в море, и куда плыть, и что искать. Что искать, впрочем, ясно. Где? И какие опасности будут у нас на пути?       Ветер дует прямо в лицо. Он холодный и безжалостный, мы слишком тяжелы для него, но будь его воля, он бы скинул нас всех с этого балкона, уронил бы на камни, которые с радостью бы перемололи наши кости. Я смотрю вниз и вижу скалы, балкон нависает над самым обрывом. Камни внизу ощетинились острыми зубами и только и ждут, когда кто-нибудь оступится на скользком из-за ила и мха бетоне и перевалится под перила. За скалами тянется полоска пляжа. Песок сер и уныл, он поднимается в воздух порывами ветра, крутится в воронках, снова ложится или улетает в море. Море неспокойно. Оно накатывает на берег с шумом, с гамом, с рыком, оно недовольно погодой, жизнью, всем. Оно недовольно серым домом, который находится слишком далеко и слишком высоко для него. Оно набирается сил для решающего плевка, чтобы собрать такую волну, которая накроет нас однажды и смоет с этой прочной на вид скалы. Над морем – туман, над туманом небо, и все это одного оттенка, и небо и земля сливаются во что-то одно, пугающее и вместе с тем успокаивающее. Туда, в туман, нам надо плыть, но вопрос открыт. На чем?       — Не вплавь же, — бормочет Гром, словно прочитав мои мысли. Он облокотился на ржавые, сгнившие перила, и не боится упасть, он не похож на здешних, хотя свой в доску. Он не худ, он жилист, он не бледен, а белокож, он не высок, но коренаст, он определенно силен и он альбинос. Кто и мог бы побороться с морем и ветром, так это он, человек, который обожает драки, но который никогда первый в них не вступит. Который, кажется, ничего не боится, и со всем готов поспорить, и готовый уступить в любую минуту.       — Конечно, не вплавь, — успокаивает его Визг. Ее лица не видно, поскольку ветер поднимает ее длинные темные волосы, играет с ними, треплет, наверное, надеется сорвать, как парик, и я, внезапно озаренный этой мыслью, представляю, как это может быть. Раз! И ее темные волосы, такие шикарные и длинные, на вид тяжелые и жесткие, а на ощупь я могу только догадываться какие, отделяясь волосок от волоска, уносятся в море вместе с красными капельками крови, обагрившей тот метр, на расстоянии которого она стоит от перил, такая высокая и независимая, со своим пронзительным голосом, умеющем успокаивать не хуже, чем раздражать.       — Нам н-нужна лодка, — говорю я. — Или п-плот.       Они смотрят на меня задумчиво, обыгрывая сказанное мной в своих головах. Все они, ставшие моей семьей, пусть и совершенно невольно, все понимают, что нужна лодка.       — Где ее взять, и из чего его строить? — произносит, наконец, Тень, сидящий подле меня, облокотившийся лопатками о серую стену дома, худой и темный, тихий и всегда бесшумный, который не любит слова в их огромном количестве. Тень тот, кто слушает тишину, и который может в ней что-то услышать, единственный, кто не боится встать среди ночи и пройти до лампы в полной темноте. В темноте теней не видно. Никто никогда в темноте не смог бы отыскать Тень. Он наш бесшумный призрак.       Мы живем у моря, а нам негде взять лодку. У нас в распоряжении есть надувные круги и матрасы, но плыть в такую погоду с ними в море, все равно что отправляться на верную смерть. Холод доконает нас быстрее, чем напоминания о том, что нам надо в море, как можно скорее. Водопад в умывалке – это только начало, и если мы не выплывем в ближайшее время, нас накроет и затопит, и ничто нас не спасет.       Балкон широк и длин. Над ним нет козырька, и расположен он на первом этаже – это терраса. Но разве может быть террасой, а не балконом, уступ, который возвышается над пропастью? Балкон обращен на море, тут дуют сильные ветра, и никто не ходит сюда, если он действительно не хочет оказаться в одиночестве и тишине. Дверь закрыта, но ее возможно взломать шпилькой или скрепкой, что мы и сделали, собирая свое невеселое собрание, на котором надо наконец решить, как нам выполнить это задание, как плыть в море, и что там искать. А главное…       — Что нас там ждет?       Вопрос задан Рыбкой. Она сидит, завернувшись в старый, протертый до дыр, клетчатый зеленый плед, накинув его на голову, как капюшон, так что я не могу лицезреть, как ветер мог бы играть ее волосами, с короткими и светлыми. Рыбка – наша драгоценность, маленький кристалл, с красивым личиком и тонкой фигуркой, с тихим голоском и всеобнимающей любовью в зеленых глазах. Наш алмаз, на проверку оказавшийся бы обычным стеклом, но который блестит не тусклее, а то и ярче, а оттого и драгоценней.       Нас ждет море. Это все, что я могу ей ответить, глядя в ее глаза. Отвернувшись, я мог бы сказать, что нас ждет победа, отвернувшись, я мог бы даже сказать, что это последний наш Поиск. Но я не могу лгать, глядя в ее глаза. Но я не могу так же сказать, что нас ждет ужас, испытание и, может быть, даже смерть. Поэтому все, что я могу сказать…       — Нас ждет море.       Гром опять читает мои мысли, и я смотрю на него, прищурившись. Он отдирает с перил хрупкую ржавчину, все его руки уже покрыты ею, как кровью, а она все сыпется и сыпется вниз, к скалам, которые ее жадно глотают, но из-за этого их голод становится еще больше, еще жгуче, и еще больше им хочется настоящей крови.       — Есть же сарай, — говорит Жаба. Она не красива и не изящна, подстрижена под мальчика, плоская, совершенно неженственная, любящая сигареты, ругательства и ссоры. Высокомерная, себялюбивая… Стерва, как сказал бы любой на моем месте. Но они не на моем месте, а я не на их. Я разбил бы рот тому, кто назвал бы Жабу так, кто хоть как-нибудь ее бы оскорбил. Если Тень слушает тишину, то Жаба слушает шум. Она не стесняется своего языка и тела, ей все равно, что она носит и как выглядит.       — В сарае должна быть лодка, — настаивает Жаба. — И висячий замок мы могли бы, если не открыть, то уж срезать. Мы живем у моря, в сарае должна быть лодка.       Она говорит так, будто обвиняет нас в трусости. И почти права. Сарай находится за той невидимой чертой, которую никто не хотел бы переступать. Та часть дома, которую никто не любит, просто потому, что это не часть дома. В сарае кончается та территория, которую мы могли бы назвать своей. Она не кончается на пляже или в море – почему-то они все равно наши, но сарай – что-то закрытое. Но в сарае нас ждет лодка. Не сговариваясь, все подходим к перилам и смотрим вниз и вправо – на берегу стоит серый барак с покатой крышей.

* * *

      Замок щелкает и грудой железа падает на песок. Гром возился с ним немалое количество времени. Носком ботинка он тычет упавший в песок кусок ржавого железа, словно хочет удостовериться, что он умер, а не только притворяется и на самом деле в любую минуту готов укусить. Гром тоже подозревает обман и подвох, поэтому с силой замахивается и пинает замок, и тот отлетает прочь метров на пять. Гром морщится, он явно ушиб ногу, но все равно доволен, что, возможно, спас не только себя, но и нас всех. В руках у него ножовка и садовые ножницы, которые удалось с трудом добыть вчера после балконного собрания. Для этого пришлось побороть страх темноты, вскрыть кладовку на первом этаже, достать нужное и попытаться защелкнуть замок. Совсем скоро пропажу заметят и поднимут всех на ноги, и нам лучше к тому времени избавиться от улик, а еще лучше вернуться в комнату и притвориться в это утро мирно спящими и никуда на лодках не катавшимися.       Мы стоим у сарая все вместе, даже выпущенный из палаты красноносый, больной Граф, у которого слезятся от ветра глаза и болит горло, но даже в таком состоянии, с намотанным на шею старым сером шарфом он выглядит аристократично. Он бледен и черноволос, как вампир, его глаза всегда красные из-за недосыпа, он всегда вял и заторможен из–за таблеток, он всегда простужен, и всегда хочет, но не может спать.       Сильный ветер, издеваясь, бросает нам в лица пригоршни серого песка, такого нежного на ощупь, но колкого, коварного и зыбучего. Ноги в нем увязают по щиколотку, и нельзя надолго оставаться на одном месте, иначе он затянет, поглотит, обездвижит и станет медленно и заживо переваривать в своем чреве. Песок не менее коварен, чем море, намного изобретательнее сада, ветра, темноты и пустых коридоров, которые путаются, передвигаются, превращаются в лабиринты и заводят в тупики.       Песок забивается нам в глаза, в волосы, хочет проникнуть внутрь, чтобы пустить там корни, превратить нас в песчаных людей, которых каждый день безжалостно поедает море. Некоторое время все заняты – трут глаза, вытряхивают песок из волос и из-за воротников. Краб шипит, Жаба ругается, Граф, которому песок попал в нос, чихает и задыхается, роясь в кармане в поисках ингалятора, сует его себе в рот и шумно дышит. Графу море противопоказано, но плыть туда мы должны все вместе, мне почти жалко его, но я не показываю этого, отворачиваюсь и снова смотрю на Грома.       Он оглядывается, выискивая бегущих к нам Покровителей. Они не должны знать, что мы задумали, они не понимают и не видят Знаков и Предупреждений и никуда нас стараются не отпускать без присмотра. Но у большинства из Покровителей всегда есть свои дела, такие неотложные, что вполне возможно убедить их, что мы способны прогуляться по пляжу и одни. Покровители по-своему добры и заботливы, но заботливы чересчур, и иногда кажется, что они делают все, чтобы убить нас, но мы осторожны, мы еще не давали им повод преуспеть в этом. Удача пока что еще на нашей стороне.       Гром протягивает руку, и рукав его задирается, и мне становится виден белый кусок пластика на его запястье. Это браслет с непонятным набором букв и цифр, которые перемещаются с места на место, сливаются друг с другом, исчезают в одном месте и появляются в другом так, что невозможно ничего прочесть. Его нельзя снять, чтобы не содрать кожу, его можно разрезать ножницами или ножом, но всегда заставят надеть новый, и от этого уж никуда не денешься. Это браслет Покровителей, так они связывают нас по рукам и ногам – это какие-то магические амулеты, из-за которых мы не можем далеко уйти от дома. Такой Замковый браслет есть у всех. У всех, кто живет в доме, кроме Покровителей. У всех этих психов, чокнутых и ненормальных, которые ничего не видят, не знают и не понимают.       Гром толкает дверь, она поддается нехотя, с сожалением, и тогда он наваливается на нее плечом, а я спешу ему на помощь, и вместе мы отворяем сарай. Там темно, на полках под прогнившими от сырости брезентами свален всякий хлам. От висящей рядом со входом железной цепи я стараюсь держаться подальше – она вполне способна обвить мою шею своими ржавыми звеньями и не отпускать, пока я не перестану дергаться. Я стараюсь вообще не подходить к стенам, чтобы висящий там топор или тяжелый разводной ключ не упали мне на голову. Я стараюсь не наступать на моток лежащей на дощатом полу веревки, чтобы она не обвилась вокруг моей лодыжки и не вздернула меня к потолку. Я боюсь приближаться к отдельно лежащему мотору от лодки с бритвенно-острыми лезвиями винта. Я боюсь сарая с его изобилием предметов, способных спровоцировать Предупреждения и принести с собой боль и смерть. И Гром, каким бы он ни был бесстрашным, тоже боится сарая.       — Не наступай на стык, — тихо бормочет Тень.       Говори тихо и не кричи ни в коем случае, не приближайся к стенам и не наступай на стыки дощатого пола.       В центре сарая лежит что-то большое, накрытое брезентом, и Тень осторожно, передвигаясь на цыпочках, подходит к нему и приподнимает тяжелую ткань. Жаба права, в сарае есть лодка. Мы переглядываемся. Нам надо вытащить ее из сарая на песок и оттащить к морю, которое сегодня удивительно спокойно, нам надо погрузиться в лодку и плыть в море, налегая на весла, потому что я ни под каким предлогом не прикоснусь к мотору. К тому же он очень громкий и может привлечь внимание Покровителей.       Мы с Громом осторожно, стараясь не наступать на стыки досок и держаться подальше от ужасов стен, проходим вглубь сарая, сдираем брезент и оглядываем лодку. Она достаточно велика, чтобы вместить нас всех, и я надеюсь, что она на ходу и не дырявая. Внутри лежат весла и несколько гнилостно-оранжевого цвета жилетов, которые надутые должны помочь нам не утонуть, если вдруг каким-то образом мы окажемся за бортом.       Мы с Громом напрягаем все силы и толкаем лодку, поглядывая себе под ноги, Краб с Тенью тянут ее на себя, она легко движется и со скрежетом скользит по деревянному полу, и мне чудятся искры, вылетающее из-под нее. Они горячие и обжигающие. Вокруг нас все звякает и покачивается, это действует на меня угнетающе, удручающе и раздражающе. Я чувствую холод в животе, он вот-вот должен парализовать ноги. Ветер бросается в нас песком, что-то с грохотом падает у меня за спиной, я вздрагиваю, и моя нога подкашивается. Я замечаю, что вот-вот наступлю на стык, и делаю большой шаг. Ступня приземляется посередине, Гром хватает меня под локоть, удерживая от падения. Я глубоко дышу, я весь взмок, и пот щиплет мне глаза.       — Соберись, — говорит мне Гром, отпуская мое плечо.       Я киваю, и мы быстро выталкиваем лодку из сарая на серый песок, отходим подальше, глядя в темный зев. Ко мне подходит Рыбка и гладит меня по руке. От этого я успокаиваюсь, перестаю мелко дрожать и чувствую, как ногам возвращается прежняя твердость. Оглядываюсь на дом, зная, что окна, выходящие на море, исключительно окна комнат, и мала вероятность, что кто-нибудь из Покровителей нас заметит.       Гром закрывает двери сарая, смотрит на то место, где лежит замок, морщится и плюет в его сторону, решая, что не будет пытаться пристроить его на место, чтобы придать видимость неприкосновения.       Толкаем лодку по песку в сторону чуть волнующегося моря. Рыбка забирается внутрь, и ее двадцать пять килограмм ничуть не мешают нам быстро передвигать ее. Рыбка возится с жилетами, выбирает себе самый маленький и начинает надувать его. Я слежу за ней – ее лицо раскраснелось, а щеки вдруг стали удивительно пухлыми, такими, какими они никогда не будут в обычное время. Ветер треплет ее короткие волосы, глядя на нее я ощущаю какое-то странное чувство, Рыбка замечает мой взгляд и улыбается мне, и это чувство становится только сильнее, но я отвлекаюсь, потому что мы уже дотащили лодку до воды, и теперь только я с Громом толкаем ее, пока вода не достает нам до колен, затем мы забираемся в лодку, где становится слишком тесно. Пристраиваем весла и печально смотрим на дом. Мы не знаем, вернемся ли.

* * *

      В море оказывается еще холоднее, чем на суше. Все жмемся друг к другу, кроме тех, кто в данный момент гребет. Сейчас на веслах надрываются Тень и Краб, они только что сменили Жабу с Громом, следующая очередь моя и Визг, а пока что мы сидим, пытаясь согреться, смотрим на берег, который все дальше и дальше удаляется от нас.       Отсюда суша похожа всего лишь на тонкую полоску между морем и небом, удивительно, как мало места занимает основание для дома, подпора для наших ног. Небо серое, море серое, хотя если я сейчас взгляну на воду, то она будет черной, совершенно не прозрачной, и суша тоже серая, чуть темнее оттенком, и мне кажется, что я до сих пор вижу дом, который вонзается в небо. Я люблю дом, но не испытываю к нему грусти из-за того, что мы уплываем все дальше и дальше. Дом – это дом, с кучей других названий, которыми его называют Покровители, другие обитатели дома и те, кто приходит Извне. Все они называют дом по-своему, и только мы точно знаем, как называть его правильно. В доме я пробыл уже очень много времени, больше трех лет, это я знаю точно, хотя не могу вспомнить, что было раньше.       В последний раз, когда нам приходилось выбираться на Поиск, когда поступало Предупреждение, аналогичное тому, в умывалке, было тепло. Это было летом, в самом его разгаре, сейчас осень. Предупреждения никогда не торопятся, они умеют выжидать и подбирать момент. Покровители успевают успокоиться, сложить руки, отвести глаза, когда действительно нужен контроль.       Граф сидит между мной и Громом, и лицо у него зеленое, ему плохо, и мне остается только надеяться, что ему не станет плохо мне на колени или на дно лодки. Стоило бы пересадить его ближе к борту, но тогда Графа или сдует ветром, или он потеряет сознание от качки и свалится в воду, и я не уверен, что спасательный жилет его спасет. Графа раздувает, он зажимает рот рукой, и я едва успеваю отшатнуться и дать ему места, когда он свешивается с борта, и его вырывает. Придерживаю Графа за плечи, чтобы он действительно не упал в воду. Кажется, это называется морской болезнью. Грому тоже нехорошо, и я удивляюсь, что ему, а не кому-нибудь другому, но его еще не тошнит, хотя лицо его еще бледнее обычного и он глубоко дышит. Я бы мог подумать, что он боится, но Гром ничего не боится, его определенно мутит.       Дома уже почти не видно, мы плывем уже давно все дальше и дальше в море, но пока не видно ничего, ни одной цели, к которой нам бы следовало стремиться, но мы знаем, что она есть, поэтому Краб с Тенью продолжают налегать на весла, а Рыбка всматриваться в серый и неразличимый горизонт. Вскоре она вскидывает руку и указывает на что-то, что качается на волнах. Оно конусовидной формы, полосатое, все облепленное ракушками и такое же гнилостно-оранжевое, как спасательные жилеты. Оно не движется с места, что довольно странно, потому что даже в столь спокойной воде его должно было бы потихоньку сносить в ту или иную сторону.       — Это Знак, — кивает Визг, хотя нам и так это понятно. Мы уже у цели. Лодка продолжает приближаться к Знаку, и все, даже Граф, неотрывно смотрят на него. Лодка проходит сбоку, пересекает невидимую черту, которую он отделяет, и буквально входит в зону тумана. Он везде. Мне кажется, его можно сгребать в охапки, как комья грязной ваты, и что на ощупь он такой же мягкий. Некоторое время мы плывем тихо и медленно, а потом впереди в тумане возникает какой-то темный силуэт. Силуэт большой и прямоугольный, вытянутый кверху, и можно только догадываться, что это. Вокруг все так же тихо.       Гребцы приостанавливаются, и какое-то время мы вслушиваемся в тишину, пытаясь угадать, что же скрывается там, в тумане, и насколько оно будет опасно для нас.       — Эта тишина журчит, — говорит Тень и снова берется за весла. Лодка движется.       — Это потому что вокруг вода, — сипло выдает Граф и кашляет.       Мы подплываем достаточно близко, чтобы, наконец, разглядеть то, что скрывается от нас в тумане. Я разглядываю эту шаткую и странную конструкцию с долей недоумения. Мне кажется, что я сплю, поскольку посреди моря шатается сцена. Она деревянная и выкрашена в коричневую краску. Лесенка на сцену утопает в воде, а вода плещется практически у самого пола. Сцена завешана открытыми сейчас синими, потрепанными, все в заплатках и дырах занавесами, за кулисами можно разглядеть загромождения всякого хлама. Она двухэтажная, или даже трех. Я вижу приставную лестницу, что поднимается на консоль над сценой, которая скрыта от наших взглядов огромной вывеской. Я пытаюсь что-то прочитать, сосредотачиваюсь, как советовали Покровители, и что-то все-таки удается понять. Я понимаю слово «шоу» в начале. Последнее, в чем я точно уверен, в начале следующего, последнего слова, «вод». Дальше все расплывается, и у меня начинают болеть от напряжения глаза. Я отвожу их.       — Шоу, — говорю я, глядя на остальных, давая им понять, что я не понял дальше.       Гром моргает, он явно не смог прочесть даже этого, Рыбка хмыкает и качает головой, у нее тоже ничего не вышло.       — Шоу Вод, — говорит Краб.       — Нет, это не все слово, — качает головой Визг. — Там еще что-то есть.       — «Го» в конце, — с уверенностью говорит Жаба.       Мы размышляем, но так больше никто не строит своих догадок. Лодка со стуком ударяется о сцену. Пора вылезать. Осторожно, один за другим, мы это делаем. Сцена чуть покачивается под нашими подошвами, как палуба корабля (хотя никто из нас никогда не был на корабле), но оказывается вполне устойчивой. Мне приходится расстаться с шарфом, чтобы использовать его как веревку. Лодка не должна уплыть без нас.       Мы стоим, сгорбившись, на плавучей сцене, посреди моря, в зоне тумана и знаем, что нам надо тут кое-что найти. На этот раз нам нужен ключ. Мы точно знаем, потому что в списке следующим стоит ключ. На всякий случай, я смотрю на Визг, и той приходится расстегнуть куртку и достать на свет пожелтевший листок бумаги, на котором написаны – совершенно понятно и разборчиво – отдельные слова. В столбик. Два из них уже вычеркнуты, нам нужно достать еще четыре штуки, включая и этот ключ.       Во всем всегда есть подвох, и он настолько очевиден здесь, на этой странной сцене, пустой, плавающей посреди моря, что всем нам хочется погрузиться обратно в лодку и уплыть отсюда как можно быстрее, но мы не можем, нам все еще нужен этот ключ. И если мы уйдем отсюда без него… Можно будет навсегда простится с возможностью Узнать.       — Идем, — говорит Гром, и все разбредаются.       Я подхожу к концу сцены и трогаю ткань, за ней оказывается глухая стенка из дерева, сырого и прогнившего, которому хватило бы и одного удара, чтобы упасть. Вся эта конструкция не внушает доверия. Забредаю за кулисы. Тут стоит большое старое пианино, ради интереса я приоткрываю крышку и пытаюсь нажать на клавишу, которая такого же цвета, как и кости у столетнего мертвеца.       Пианино расстроено, и звуки, которые оно выдает, неприятны для слуха, я опускаю не открытую до конца крышку на место и прохожу дальше, вглубь левых кулис, где стоит множество шкафчиков, полочек, коробочек и ящичков. Во всех них лежит всякий хлам. Письменный стол, стоящий у стены и приставной лестницы на второй этаж, завален отсыревшими бумагами, по нему раскиданы ручки и карандаши. Открываю ящики и начинаю все оттуда вываливать. Там много папок и бумаг, я не могу прочесть, что на них написано, буквы, как всегда, издеваются надо мной. Это часть Поиска, мы не должны заранее знать, что нас ждет. Я нахожу печати и держатели для бумаг, книгу с пустыми страницами и твердым переплетом, которую, повертев в руках, засовываю себе за пазуху. Она небольшая, не больше обычной тетради, но немного толще. Я оставляю письменный стол в покое и перехожу к полочкам. Там статуэтки, подсвечники, ленточки, фенечки, висит нитка белого жемчуга, и я беру ее в руки, представляя, как красиво она будет смотреться у Рыбки на шее.       — Рыбка, — зову ее я.       Она, наблюдавшая, как Жаба лезет по приставной лесенке на второй этаж, поворачивается ко мне лицом, замечает у меня в руках ожерелье, и ее глаза светятся. Она подходит.       — К-красивая, правда? — спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, вешаю ей жемчуг на шею.       — А можно? — шепотом спрашивает она. Я пожимаю плечами и возвращаюсь к Поиску, жутко довольный, что смог доставить Рыбке удовольствие. На полках я ключ не нахожу. Оглядываюсь на других, но не похоже, что и они преуспели в этом. Над головой бухают шаги, оттуда сыплется труха, и кажется, что потолок вот-вот рухнет. Я тоже решаю подняться на второй ярус. Там стоят старые, красноватого оттенка кресла и большие подсвечники, в которых осталось по одной–две свечи.       Там лежат шляпы и платья, трости и зонтики. Из комодов вываливаются розовые и зеленые жабо, похожие на общипанных куриц. На полу лежит шкура непонятного мне зверя, ободранная и жалкая, и на растопку камина негодная. Он, кстати, тут тоже имеется – стоит у вывески, заменяющей стену и скрывающей второй ярус от посторонних глаз снаружи. Камин сделан из картона и гипса и скорее сам является себе дровами. Я сомневаюсь, что хоть кто-то мог зажигать в нем огонь, иначе тут давно бы плавали одни головешки.       — Мы тут ничего никогда не найдем, — говорит мне Жаба, пиная какую–то коробку, из которой вываливаются нитки и подушечки для иголок. У Жабы из кармана торчит курительная трубка, вся резная и изящная, видимо, нашла где-то тут.       — До вечера провозимся, все тут разгребая, — продолжает она, глядя на меня, наверное, ждет какой-то реакции. Я всегда был на них скуп. Так говорили Покровители. Я с Жабой согласен, поэтому киваю, протягиваю руку и зачем–то сгребаю на пол все, что лежит на камине. Мелкие вещички скачут по полу, заставив всю сцену трястись.       — Ключ может быть в замке, — доносится снизу голос Графа. Мы с Жабой переглядываемся, и начинаем искать замок. Дверей на сцене нет, зато много шкатулок и шкафчиков, сундуков и коробок. Во многих есть замки, но ни в одном из них не торчат ключи. Мы переворачиваем каждую мелочь, осматриваем все шкафчики, но не находим ни одного запертого с ключом. Оставив Жабу с поднявшимися Громом и Крабом разбираться здесь, я решаюсь спуститься обратно на первый, но уже не по той лестнице, по которой я сюда забрался, а по другой, с другой стороны. Граф за правой кулисой стоит на коленях перед сундуком и осторожно выкладывает оттуда картонные декорации, чихая от пыли и постоянно тряся головой (видимо, его продолжает укачивать). Декорации странные, и они мне не нравятся – мне кажется, что сложенные пополам кривые деревья без листвы, горы летучих мышей и кровавый месяц луны подошли бы для какого-нибудь спектакля ужаса, но Граф среди них смотрится уместно. Эдакий вампир в своей стихии – ночи.       У стены сцена тут имеет небольшой отступ, так что получается небольшая, но глубокая ниша или яма в полу. Пол там тонкий, вода просачивается через него, и я прежде трогаю его ногой, чтобы удостовериться, что он не обрушится подо мной, если я туда залезу. Он достаточно твердый, и я осторожно соскакиваю внутрь. Оказывается, у сцены есть подвал – я вижу проход в ту часть сцены, которая скрыта под водой – это внутреннее пространство «коробки» сцены. Оно залито водой и настолько низкое, что я мог бы стоять там только на четвереньках, и то пригнувшись. Там пахнет сыростью, морем, дохлой рыбой и еще чем-то неприятным, но я присаживаюсь и чуть пролезаю внутрь. Теперь меня не видно со сцены.       — Спускайтесь, — слышу я голос Грома над головой, он говорит это тем, кто на втором этаже. — Надо подумать.       Я не спешу вылезать, мои глаза привыкают к темноте, и я чуть продвигаюсь вперед. Гром что-то негромко говорит, а потом осведомляется, где нахожусь я. Я уже поднимаю руку, намереваясь постучать в «потолок», но вдруг происходит нечто, что заставляет меня застыть в неподвижности и не то что не двигаться, даже не дышать. Я слышу голос.       — Нехорошо брать чужое.       Голос принадлежит женщине, он хрипловат, грубоват и слишком слащав. Как она могла тут появиться? Я слышу, как пятятся ребята у меня над головой. Я тихо оборачиваюсь и выползаю из «подвала», но меня все еще не видать со сцены, если только не заглядывать специально в яму, в которой я прячусь. Я замечаю у стены дверцу, что не приметил сначала, но не решаюсь пока ее открывать. Я чуть-чуть поднимаю голову из своего убежища, чтобы разглядеть обладательницу столь сильного голоса.       Она сидит за пианино, спиной ко мне, подняв его крышку. Мне видно, что она высока, худа так, что напоминает мне паука, одета в бело-черное прямое платье, с юбкой до колена, в туфли на высоких каблуках, а волосы у нее розовые, такие пышные и торчащие во все стороны, что напоминают розовую вату или мочалку. Она не видит меня, но меня не видят и те, с кем я сюда прибыл. Они сгрудились у лестницы, с которой я недавно спустился, и настороженно смотрят на эту женщину, такую безобидную на вид, но внушающую своим внезапным и нами незамеченным возникновением ужас. А еще нас пугает, что она – явно хозяйка этого места, а мы – пойманные с поличным воры. Это неприятное чувство, ведь воры должны получить по заслугам.       А мы еще не нашли ключ.       — Это все не ваше, и вы не должны были сюда приходить, вас не приглашали, — продолжает женщина, не поворачиваясь. Она распростерла пальцы над клавишами пианино, но пока только чуть касается их, но не нажимает. Я смотрю внимательнее и вижу, что в крышке пианино есть замок, но этот замок какой–то неправильный – он внутри, а не снаружи, где ему и положено быть. В замке торчит маленький бронзовый ключик. Меня прошибает холодный пот, поскольку я понимаю, что нашел его, но забрать не могу.       Я замечаю движение. Гром вооружается тяжелым подсвечником. Он намеревается огреть им по голове эту даму? Почему-то мне кажется, что ему лучше этого не делать, но я пока не спешу рассекречивать свое местонахождение. А может, она и так это знает?       — Но раз вы пришли, — говорит женщина, — я проведу для вас шоу. Вы ведь знаете, куда пришли?       Мы знаем лишь то, что сюда нас привели Знаки и Предупреждения, и что нам надо найти ключ. Точнее, забрать тот ключ, который мы уже нашли.       — Я пропущу вступления, — говорит она, извлекая из инструмента ужасный звук. — Вы познакомитесь сразу с гвоздем этого шоу. Он скоро появится, спойте с ним.       Мне не нравятся ее слова, мне не нравится, что она нажимает на клавиши пианино и терзает тишину, царившую тут, его жуткими звуками. Я слышу всплеск, не успеваю повернуть голову, как слышу крик, затем два, потом три, потом все семь. Я смотрю на лодку и гашу крик, который вот-вот сорвется у меня с губ. Я вижу, как в нее из воды вылезает огромный монстр. Он серый и как будто вытесан из камня, угловатый, неровный, грубо сработанный, у него нет глаз, нет носа, но есть рот с клыками. У него две руки, длинные, как у гориллы, с пятью пальцами. Он вылезает в нашу лодку, и под его тяжестью она проседает, начинает заполняться водой. Он может ее потопить!       — Лезьте наверх! — командует Гром. Это лучшее, что они могут сделать. Монстр слишком тяжелый, и лестницы его не выдержат, если он полезет следом. Я не могу вылезти из своего убежища, я потерял время, разглядывая его, и если я сейчас покину яму, он меня схватит. Он уже ковыляет по сцене, чудом не потопив нашу лодку. Женщина играет на расстроенном пианино. Вот он, аккомпанемент к нашей смерти. Залезаю в «подвал» и отползаю как можно дальше, молясь, чтобы монстр не знал, где я. Мне плохо, в животе холод, ноги и руки отказываются работать. Я практически парализован. Ложусь животом в грязь, воду, ил, в гниль и вонь, чтобы не упасть, потеряв чувствительность рук, и не выдать себя шумом.       Шоу Водяного.       Вот что было написано на вывеске. Вот, кто проводил это шоу когда-то на этой сцене под руководством странной женщины с розовыми волосами.       Водяной рушит лестницу, падает на пол, и я боюсь, что он проломит его и свалится прямо ко мне, но пол выдерживает. Сверху в Водяного чем-то кидают, предметы бьются над моей головой, Водяной ревет и мечется по сцене, тоже кидается чем-то и явно хочет снести второй этаж. Надо что-то делать, но я не могу даже двинуться. Меня зовут, выкрикивают мое имя, но я до онемения стискиваю челюсти и не выдаю ни звука. Вскоре предметы летят не только в монстра, но и в женщину, она недовольно вскрикивает и приказывает монстру побыстрее разобраться с ворами. И тут мой взгляд натыкается на дверцу. Я привстаю и протягиваю ужасно трясущуюся руку к ней, она не заперта, и я осторожно, надеясь, что Водяной не видит меня, открываю ее и в тусклом сером свете я вижу то, что там лежит. Некоторое время я разглядываю тускло-серый металл, потом беру его в руки. Предмет оказывается тяжелым, холодным и опасным. Я знаю, что это именно то, что может нам помочь, но черт возьми, я не умею стрелять из револьвера.       Стараюсь не шуметь, сажусь и прижимаю пистолет к груди. Я весь мокрый и грязный, книга у меня за пазухой тоже промокла, я весь дрожу и вот-вот готов хлопнуться в обморок, а в руках у меня револьвер, и я знаю, что надо взвести курок, навести оружие на врага и стрелять, но я не знаю, есть ли внутри пули, и вообще работает ли револьвер.       Что-то наверху с треском ломается, и я слышу отчаянный крик Рыбки. Это придает мне сил, и я принимаю решение.       Женщина с розовыми волосами продолжает сидеть за пианино, нажимать на клавиши, раздражая тишину кошмарными звуками, в руках у нее прозрачный зонтик с поломанными спицами и бахромой по краям. Она прикрылась им от предметов, которые летят на нее со второго яруса. Водяной рядом, но спиной ко мне продолжает виртуозно крушить подпорку, грозя обрушить всю конструкцию в море. Я нажимаю пальцем на взводной механизм, хотя понятия не имею, достаточно ли этого и нужно ли это делать вообще, пристраиваю все еще дрожащие руки на полу, поднимаю дуло так, чтобы оно смотрело на водяного, закрываю глаза и жму на курок. Меня оглушает пронзительный выстрел и мощная отдача, которой я совсем не ожидал и из-за которой тяжелый металл револьвера врезается мне в губы; водяной, который завыл на выстрел. Осечка. Пуля ушла в море. Твердая рука монстра хватает меня за шкирку и выдергивает из ямы. В моих руках все еще револьвер, но рука так дрожит от страха, что я уже не контролирую ее, она практически сама сжимает оружие, а палец, все еще лежащий на крючке, давит на него. Слышится еще один выстрел, вскрик, но я уже не в состоянии его воспринимать. Меня роняют, и я тут же отключаюсь.

* * *

      Когда я снова прихожу в себя, то вижу склонившуюся надо мной Рыбку. Жемчужные бусы, которые я ей подарил, свисают у нее с шеи и лежат у меня на груди, и я ощущаю их реальную тяжесть. Наверное, это не жемчуг. Хлопаю глазами и понимаю, что револьвер до сих пор у меня в руке. Вряд ли кто-нибудь смог бы вырвать его у меня из рук, когда я так его сильно сжимаю. И зря Рыбка находится так близко. Поспешно разжимаю негнущиеся пальцы, и оружие глухо ударяется о деревянный пол. Мне холодно, я еще более мокрый, чем раньше, как будто на меня вылили целый таз воды. Рыбка чуть отодвигается, и я, привстав на локтях, могу видеть то, что натворил.       Сцена вся мокрая, Гром стоит на другом конце и носком ботинка пинает в бок лежащее там тело. Тело черно-белое, и у него розовые волосы. Под телом расплывается что–то зеленое и густое. Рыбка склоняет голову, смотря на меня, что-то шепчет одними губами, чего я не могу понять, достает из кармана носовой платок, протягивает мне, встает и отходит. Я стираю кровь с рассеченной губы и подбородка, беру в руки револьвер, ощущаю его тяжесть и холод, а потом сую его в ремень штанов, прикрыв мокрой курткой. Он мой.       Визг достает из пианино бронзовый ключик. Мы были к нему так близки, но даже я, открывая пианино, не подумал поднять крышку выше.       — Откуда ты знал, что надо стрелять в нее? — спрашивает Тень, возникая рядом. Они не спрашивают меня, где я взял пистолет, куда его дел, и что собираюсь с ним делать. Им хочется знать, откуда я знал.       Пожимаю плечами.       — Н-не знал.       Тень все понимает и печально кивает головой, отходит, прыгает в лодку, берется за весла и зовет остальных:       — Поехали домой.