Другие

      Я стою у окна.       На Пожар лучше всего смотреть с самой высокой точки в доме – с четвертого этажа, в окно в пустом коридоре, куда я прошмыгиваю после ужина, когда кто-то из Других устраивает истерику и когда Покровители отвлекаются на это.       Отсюда я наблюдаю за Городом, он так далеко от дома, что его практически не видно, особенно днем, и лишь вечером, как сейчас, когда темнеет, Город загорается огнями Пожаров. Это его кара – каждую ночь он горит, зажигается оранжевым светом. Свет такой яркий, что отражается от нависших низко туч, и я вижу зарево пожарищ. В Городе живут люди, иногда Покровители говорят, что люди приезжают оттуда к нам, но я представить себе не могу, как можно жить в горящем городе. Каждую ночь он сгорает дотла, и каждое утро восстанавливается, чтобы потом сгореть еще раз ночью. Город горит ярко, красиво до жути, оранжевым светом, который отражается высоко в небе. Ветер дует оттуда, но не приносит с собой запахов гари или дыма. Город никогда не чадит, он горит, как костер на углях – без дыма, без смога. Все, что там горит, тоже не дымится.       Я вспомню, как однажды Покровители говорили, что надо делать во время пожара, если он случится в доме. Нам надо выходить по пожарной лестнице, нам всем показали ее, но сказали, что открывать ее имеет права только кто-то из них. Покровители сказали, что большинство смертей во время пожара происходит из-за удушья, а не от огня. В пожаре люди задыхаются в дыму, я это теперь знаю. А Город никогда не пускает дым, люди, которые там живут, сгорают заживо, и им нет альтернативы такой ужасной смерти. Поэтому я не хочу в Город, даже на пять минут, даже днем. Город – запретная территория, и я страшусь того, что Знаки и Предупреждения однажды заведут нас туда.       Их не было уже несколько месяцев, и я не знаю, когда они дадут о себе знать. Я лишь знаю, что может пройти и несколько месяцев, а может и пару дней, они всегда сами решают, когда проявить себя, а нам надо собрать еще три вещи из списка.       Я слышу за своей спиной шаги и нехотя отворачиваюсь от окна, от завораживающего зрелища Пожаров. С лестницы выходит Покровитель. Он высокий и сильный, одет, как и все они, в зеленое – Покровители любят этот цвет, – но у него нет плаща, а это значит, что он не из Главных. Покровители в доме делятся на несколько видов: есть Главные, есть Покровители–охранники, а есть те, которые сами ничего не знают – простые слуги, которые моют полы, готовят еду, стирают одежду. Их нельзя называть Покровителями, ведь их ранг гораздо ниже, но это прозвище давно вошло в привычку. Сами Покровители называют себя по-разному, но делают это на каком-то непонятном никому из нас языке, они и к нам иногда обращаются на этом языке. Покровитель, который меня обнаруживает, подходит, я внимательно смотрю на него, и знаю, что он сейчас попросит, поэтому протягиваю ему руку раньше, чем он отдает приказ. Он удивлен, раньше я его здесь ни разу не видел, но в последнее время Покровителей в доме стало слишком много, появились новые, поэтому я не удивляюсь. Поворачиваю запястье так, чтобы из-под рукава выглянул Замочный браслет. Покровитель на него смотрит, а я покорно жду, когда он прочитает. Я знаю, что Покровители умеют читать те слова, которые написаны на браслете, и которые я не могу прочитать.       — Так значит, ты из первой, — говорит Покровитель и добавляет еще что-то на непонятном мне языке, я едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. Я опускаю руку и киваю. Я не должен молчать, так мне говорили, надо отвечать на вопросы, даже если вопросов не было.       — Да.       — И что ты тут делаешь? Твой коридор не здесь.       — Я з-знаю. Я сейчас т-туда пойду.       Покровитель провожает меня взглядом, но не идет следом, а я возвращаюсь в наш коридор. В доме мы – первые (так называют нас Покровители) – единственные, кто живет на четвертом этаже, кроме наших двух комнат тут есть еще куча запертых дверей и два кабинета Покровителей. На третьем этаже, где живут Другие, есть свободные комнаты, но Главные из Покровителей не хотят селить нас туда. Да и мы не ходим жить там. Я не люблю Других – других обитателей дома, других носителей Замковых браслетов, – они странные и ненормальные. Покровители говорят, что мы для них такие же. Я бы не хотел жить с людьми, которые считают меня сумасшедшим.

* * *

      Я спускаюсь на первый этаж, прохожу мимо Покровителей, не обращая на них внимания, но понимая, что они обращают свои взоры ко мне. Я иду во двор – это не возбраняется, поэтому меня никто не останавливает. Можно по-разному проводить свое свободное время, но я предпочитаю спускаться на улицу. Там холодно и дует сильный ветер с моря, но там гораздо тише, нежели в доме, где даже Покровителям сложно погасить бурное веселье, вызванное ничегонеделанием.       Теперь двор выглядит совсем по-другому. Покровители заменили ржавую сетку забора на толстые решетки, которые не раздвинешь, не разрежешь и не перелезешь – наверху есть колючая проволока, до того ржавая, что я не сомневаюсь – одна царапина, и столбняк обеспечен. Ворота главного входа, ворота для машин, а значит, и выход к морю и калитка к сараю, теперь на электронных замках. Такие можно только открыть. Сломанные они еще хуже цепей и замков. Мы и раньше сидели в клетке, но раньше это было как-то незаметно и завуалировано, теперь же нам этим тычут прямо в лицо. Правда, я сомневаюсь, что хоть кому-то, кроме нас, есть до этого дело.       Иду вдоль стены, камера слежения фиксирует каждый мой шаг. Она висит там уже давно, и мне давно известно, как от нее можно спрятаться – встать прямо под ней. Самый лучший способ стать незаметным – остаться у всех на виду. Во дворе я не один, и не я один понял это, прямо под камерой я вижу человека – он молод и растрепан, куртка распахнута на груди, обтянутой тонкой тканью футболки. Сидя прямо на земле и глядя вверх, он насмешливо пускает в камеру клубы дыма – в его пальцах дымит сигарета, меня он пока не замечает. Я смотрю на его сигарету, и в моей голове возникает идея, я делаю к нему шаг, и он, наконец, замечает меня. Смотрит странно, вынимая сигарету изо рта.       — А тебе чего надо? — грубо спрашивает он. — Только не надо орать.       Я не понимаю, почему должен орать. У прогнившей дощатой стены его сигарета кажется факелом. Он затягивается – факел вспыхивает. Он выдыхает спасательный дым, а когда стряхивает пепел с кончика, я вздрагиваю, потому что лишь одна искра… А дождя не было уже очень давно.       — Зашуганный, что ли? — говорит он, замечая мою дрожь, и снова стряхивает пепел и искры. — Если ты тут заблудился, разыщи кого-нибудь из…       Непроизвольный жест – рефлекс, как если бы я приложил руку к чему-нибудь очень горячему – вскидываю руки и закрываю ладонями уши. На руке у парня такой же белый Замочный браслет, как и у меня, с внутренней стороны с мягкой подкладкой. Кожа у него на руке вокруг браслета содранная не меньше, чем день назад, красная, еще воспаленная. Я его не виню. Я семь раз пытался избавиться от браслета. Сначала пытался его стянуть, но стягивал только кожу, потом резал. Это плохо получалось, но три раза я добивался успеха, на четвертый меня поймали, а потом я привык к браслету. Он стал как продолжение моей руки. Этот тоже привыкнет.       У него на руке такой же белый браслет, но говорит он на языке Покровителей – звук этот резкий и невыносимый. Когда говоришь с Покровителями, они часто прибегают к этому языку, перемежая его с нормальными словами, надо делать вид, что понимаешь, что тебе совершенно не противно его слушать, потому что Покровителей очень злит, когда кто-нибудь не понимает, что им говорят. Они хотят научить нас этому языку, и они не очень довольны, что все их усилия тщетны. Я сомневаюсь, что хоть когда-нибудь заговорю на нем – таких звуков человеческое горло просто не может издавать. И я понятия не имею, как это получается у них.       Но сидящий передо мной парень – не Покровитель.       Мой жест его пугает и заставляет напрячься. Он вдавливает окурок в землю и насторожено меня спрашивает:       — Я тебя не видел на этаже. Че молчишь? Говорить умеешь?        —Умею, — киваю я и подхожу ближе, он подбирается. — На этаже ты меня не видел, п-потому что, как все, ж-живешь на третьем, а я на четвертом.       — Четвертый? — спрашивает. — Из первой?       Я киваю. Он снова молчит, но на этот раз смотрит в сторону.       — Говорят, вы все там настоящие психи. И знаешь, я в это уже верю.       — П–психи живут на третьем, — говорю я. — Этого ты не з-заметил?       — И это заметил, — хмуро кивает он и снова смотрит на меня. –—Живу среди ненормальных, — он усмехается и показывает мне белый браслет, хочет что-то добавить, но машет рукой.       — Г-где ты взял сигареты? — спрашиваю я.       — Думаешь, скажу? Мне и так проблем хватает, последнюю радость не отдам.       — Мне они нужны, — говорю я. — Я не п-прошу отдать, я хочу купить.       Теперь он смотрит на меня заинтересованно.       — Куришь?       — Я нет, но я з-знаю человека, который был бы рад такому п-подарку.       — А у тебя есть деньги? — Кажется, он начинает проявлять к разговору интерес.       — Нет, — говорю, — их нет. Но я м-могу дать кое-что другое.       — Ха, — парень усмехается. — Ну, давай. Что здесь сходит за деньги, скажи мне.       — Это смотря, что т-тебе надо.       Он щурится и смотрит так, будто бы я его сильно разочаровал. Вздыхает и еще больше лохматит короткие волосы, а я задаюсь вопросом, не холодно ли ему сидеть в распахнутой куртке.       — Пять лимонов хочу, — говорит он, и я не понимаю, зачем ему нужны лимоны, но не спрашиваю, так как он продолжает говорить. — Или, допустим, свалить отсюда подальше. Можешь мне это устроить? Всю пачку отдам.       — Я не знаю, г-где взять лимоны, — серьезно говорю я, но его эта фраза только смешит. Он машет рукой.       — Так что ты хочешь з-за сигареты?       — А что ты можешь мне предложить, давай с этого начнем, — теперь в его глазах вызов, я начинаю хотеть, чтобы тут оказался Гром.       Оглядываюсь и засовываю руку в карман, они все еще лежат там, поскольку я не успел выложить их со вчерашнего вечера, когда мне удалось их достать. Улов не большой, но достаточно ценный. Я показываю его парню, он некоторое время пялится на мою ладонь, а потом поднимает на меня ошарашенный взгляд.       — Ты серьезно? — спрашивает он. — Это – валюта?       — Это т–таблетки, — поправляю его я. — Просто так П-покровители их не дают, а достать что-то из этого сложно. Я бы много интересного в-выменял на них на третьем у кого-нибудь д-другого.       Он все еще удивлен, оглядывается, словно боится, что нас кто-нибудь увидит, а потом кивает на улов в моей ладони и спрашивает:       — И ты знаешь, что это?       Я пересыпаю таблетки из одной ладони в другую и начинаю осторожно отбирать, называя:       — Флуокситин, т-только три. Одна клозапин, две р-риталина, одна оланзалина…       — Хватит, — перебивает меня парень, косится на камеру и тихо спрашивает: — Звук пишет?       Я пожимаю плечами и ссыпаю таблетки в карман. Мой новый знакомый, шумно вздыхает и достает сигареты, пачка у него практически полная, вертя ее в руках, он спрашивает:       — Все твое?       — Ничего из этого мне не д-дают, — говорю я. — Я достаю их у Покровителей, п-потому что они не любят раздавать т-таблетки, а многим они н-нужны, особенно тем психам с третьего этажа.       — А ты сам не псих? — резко спрашивает парень. — Что тебе дают?       Пожимаю плечами, а потом спрашиваю, что еще можно предложить ему в обмен на пару сигарет.       — А травки у вас тут нет, что ли? — с усмешкой спрашивает он и протягивает мне четыре штуки.       Я протягиваю руку, но он отдергивает свою в сторону, наклоняется ко мне и спрашивает:       — А почему ты называешь… — резкий звук чужой речи. —…Покровителями? Что опять?       Я морщусь, если в общении с Покровителями я научился держать себя в руках, то в общении с ним мне неприятно вдвойне, поэтому я говорю ему, чтобы он перестал.       — Перестал что? — спрашивает он так настойчиво, что я не вижу смысла скрывать.       — Не г-говори на их языке, — я киваю в сторону дверей, чтобы он понял, что речь идет о Покровителях. — Как ты можешь на нем г-говорить? Откуда понимаешь?       — Что за бред ты несешь? — нахмурившись, спрашивает он, но я продолжаю говорить. Так бывает – если начал, то уже не можешь остановиться, пока не скажешь все, что хотел, и можно говорить даже, когда слушателей уже нет.       — Мы н-называем их Покровителями, п-потому что не понимаем их языка, они хотят нас ему н-научить, но ничего не получается. Мы живем на четвертом, п-потому что все с третьего этот язык в той или иной мере знают, п-по крайней мере, те, кто хоть что-то п-понимает.       Парень кидает мне четыре сигареты и встает.       — Пока мы с тобой говорили, — свысока он смотрит на меня и выглядит еще внушительнее, чем Гром, — я даже подумал, что ты нормальный.       Я осторожно собираю сигареты и засовываю в карман, я намереваюсь отдать их Жабе – ей будет приятно, поскольку воровать сигареты у Покровителей опасно, и она рано или поздно может на этом попасться. Тоже встаю, он собирается мне что-то сказать, протягивает зачем-то в мою сторону руку, но тут мы оба слышим свист, идет он от голых, но густых зарослей кустарника у забора. Я смотрю туда, но с моим зрением ничего нельзя разглядеть, зато мой новый знакомый все видит, и он доволен тем, что видит.       — Идем, — говорит он, хватая меня за шиворот, — только попробуй хоть кому-нибудь вякнуть.       Покорно шагаю следом, щурясь и пытаясь разглядеть источник свиста в кустах, но только, когда мы подходим слишком близко, я могу видеть, что за решеткой прячется человек – смуглый, весь грязный и практически незаметный в густых сплетениях веток. Мой новый знакомый рад, он снова заговаривает на языке Покровителей, а потом переходит на нормальную речь.       — Держи, — через дырку в заборе ему протягивают блок сигарет, зажигалку и сотовый телефон – я слежу за грязной темной рукой и все боюсь, что она вот-вот дотронется до черной решетки и ее поразит электрическим током. Новый забор с его электронными замками вполне может быть под напряжением, наверняка, точно. Но рука не трогает металл, и я с облегчением вздыхаю.       За спиной раздается крик – это Покровители – камера помогла им увидеть этот обмен, и теперь они бегут сюда. Нам ничего нельзя брать от людей с другой стороны забора. Это правило Покровителей. Рука моего знакомого лезет мне в карман и оставляет сигареты, зажигалку и телефон там, когда подбегают Покровители, у него уже ничего нет, а я настолько напуган, что ноги опять начинают отниматься, и я ощущаю, что начинаю оседать на землю. Краем глаза замечаю, что тот, кто прятался в кустах, уже бежит прочь, и вряд ли Покровители смогут его догнать. На моего знакомого налетают сразу двое Покровителей, хватая его за руки и грозно спрашивая, что ему дали.       — Ничего! — орет он. — Я просто с другом виделся! Нет у меня ничего!       В кармане у него отыскивают спички и старый запас сигарет, его, естественно, отнимают, и я вижу, как тот самый Покровитель, который застал меня за наблюдением за Пожарами, кладет их себе в карман.       — Эй, ты! — обращаются ко мне, а я понимаю, что уже сижу на земле, пытаюсь встать, и мне помогают это сделать. Опять они говорят на своем языке, обращаясь ко мне.       — Что ты тут делаешь?       — Да оставьте этого беднягу в покое, — ворчит мой новый знакомый. — Он ВАШЕГО языка не понимает, вы его оглушили, вон – в обморок чуть не грохнулся.       — Он из первой, — говорит тот самый Покровитель.       Нас уводят, но в разные стороны, и мой новый друг кричит мне вслед: еще увидимся! Я незаметно кладу руку в карман Покровителя и достаю оттуда сигареты и спички. Они ему не нужны.

* * *

      Покровитель отводит меня в комнату. Все там, но они еще не знают о том, что произошло, потому что окна не выходят во двор, окна выходят только на море, если кто-то из них случайно не был во время произошедшего в коридоре, то они точно ничего не знают. Покровитель оставляет меня в комнате и выходит, поглядев напоследок, как я медленно, словно у меня колени заржавели, сажусь на кровать.       — Что с тобой? — спрашивает меня Граф, на кровать которого я и сажусь. Подошедший Гром резко дергает меня за руку, и я, как подкошенный, падаю на покрывало, Граф едва успел отодвинуть ноги, чтобы я на них не сел.       — Н-ничего, — говорю я, и только тут замечаю, что Граф уже не лежит в кровати, а сидит вместе со всеми передо мной. Так иногда случается – время прыгает, а я этого не замечаю. Краб говорит, что тоже это замечает, Рыбка, Визг, Тень… Время в доме течет как-то странно – для одних может пройти пять минут, а для тебя едва ли она секунда.       — Скачок, да? — спрашивает Рыбка. Она сидит передо мной и развязывает шнурки на моих ботинках. Она так сильно наклоняется, что в вырез ее платья мне видны жемчужные бусины, которые я ей подарил на плавучей сцене.       — Ты скажи, это был Знак? Предупреждение? — допытывается Гром. Я качаю головой:       — Сигареты.       — Сигареты? — в растерянности переспрашивает Жаба. Я достаю из куртки две пачки и четыре отдельные, которые мой новый друг мне дал. Глаза у Жабы загораются, улыбаясь, я протягиваю их ей.       — Когда я увидел, что он к-курит, я тут же подумал, что надо в-выменять у него для тебя сигареты.       — И на что ты их выменял? — спрашивает Тень.       — Бесплатно, — говорю. — Может быть, даже П-покровители помогли.       Жаба прячет сигареты под матрас, где уже лежит трубка для курения, где я прячу книгу, отсыревшую от долгого лежания в тайнике в скалах у моря. Я начинаю рассказывать о моем новом друге и о том, что с ним случилось. Меня слушают, не перебивая, и я знаю, что они рады и вместе с тем расстроены, что это не Знак и не Предупреждение. Рады, потому что не надо рисковать жизнью, расстроены, потому что не сейчас, так потом придется.       — Он тебя использовал, — говорит Гром, отнимая у меня мобильный телефон. Он не работает. — Ему надо было спрятать полученное от Покровителей, поэтому он сунул все тебе в карман. Когда его выпустят из изолятора, он потребует все обратно.       — Сигареты уже мои, — Жаба выпрямляется, спрятав их, — пусть считает это платой за то, что его не выдали.       Гром подбрасывает в руке мобильник и прячет его в карман.       — А т-ты ему отдашь? — спрашиваю я его.       — Самолично, — кивает Гром. — Скажешь ему, пусть сразу ко мне обращается. Я оставлю это у себя.       Он имеет в виду телефон, я киваю.

* * *

      Покровитель передо мной заполняет какие-то бумаги. У него в кабинете холодно и слишком чисто, еще чище, чем бывает в больнице или на кухне. Самый чистый кабинет – кабинет Главного Покровителя. Их много в доме, Главных, я имею в виду. Но у нас есть Наш Главный, а есть Другие Главные. Сейчас я сижу в самом чистом кабинете, который принадлежит Нашему Главному, и он заполняет бумаги. Ручка у него ярко–красная, заправленная кровью. Я не знаю, чья это кровь, но точно знаю, что это она, он всегда пишет кровью, но упрекать его в этом нельзя. Наш Главный слишком расстраивается по этому поводу. Наш Главный уже не молод, но и стариком я бы не стал его называть, хотя он и лысеет. У него добрый голос, но порой совершенно не добрые мысли, поэтому мне не нравится сидеть в его кабинете и ждать, когда он закончит писать. Кто знает, откуда он ее берет, эту кровь.       Наконец, он отрывается от бумаг и смотрит на меня. Глаза у него мутные, что в очках, что без очков. Он начинает говорить, и как всегда начинает с непонятного мне языка. Наверное, он так здоровается… Но не каждое же предложение?       — Скажи мне, что ты делал во дворе?       — Гулял, — признаюсь я. — Мне в-ведь можно гулять.       — Конечно, — соглашается Наш Главный и перекладывает бумаги. — Но я спрашивал о другом – что ты делал во дворе вместе с новеньким, с…       Опять этот язык, мне стоит многих усилий сохранять непроницаемое и спокойное выражение лица.       — Я в-видел, как он сидит на м-моем месте.       — Твое место это под камерой? — уточняет Наш Главный, и я киваю. — И ты решил с ним поговорить?       — Да.       — А потом к забору подошел его друг, который ему что-то передал, верно?       — Я н-не видел, — говорю я. — У меня п-плохое зрение.       Наш Главный смотрит на меня внимательно, словно оценивая, способен ли я на обман или нет, а если способен, то по какой причине.       — А куда он мог деть переданные ему вещи?       — Ему ничего не п-передавали, — говорю я. — Ему что-то с-сказали, я не п-понял.       Наш Главный вздыхает.       — Пойми, мы хотим вам всем только лучше, даже если вы сами в это не верите.       Вот оно, он опять об этом говорит, он опять намекает на то, что они держат нас, Других, моего нового друга тут не просто так, они хотят сделать из нас таких же, как они – Покровителей. Тех, кто не носит браслетов, тех, кто живет в горящем городе, тех, кто говорит на странном языке. Я не хочу становиться Покровителем, потому что мне хорошо быть собой, и быть кем–то другим я отказываюсь. Именно поэтому я ищу Знаки, именно поэтому я вникаю в Предупреждения, именно поэтому я рискую своей жизнью, чтобы отыскать те предметы, которые есть в списке. Когда мы их все соберем, Покровители не будут страшны для нас. Я не знаю, что случится дальше, но я знаю, что хуже от этого точно не будет.

* * *

      В доме есть Покровители, а есть Покровительницы, одна из Покровительниц, с которой мы знакомы – Учительница. Мы не можем говорить на их языке, и лучше всех это знает именно она, потому что именно она пытается нас ему научить. Она очень хорошо пытается, но у нее плохо получается. Она тоже носит плащ, но сложно сказать является ли она Главной или нет. Она пытается научить нас не только говорить на их языке, но и читать расплывающиеся, дробящиеся, убегающие буквы. Каждый день, кроме выходных, она собирает нас в классе на уроке, всех нас. Класс мне нравится тем, что у него есть огромные окна от пола до самого потолка вместо одной из стен. Сам класс, несмотря на столь огромное окно, все равно темный. Окно выходит на запад, но вечером мы тут никогда не бываем, а солнце появляется в небе очень редко, особенно сейчас, в начале зимы. Пол в классе из старых досок, скрипит и стонет под ногами, иногда кажется, что если ступить не в правильном месте, он провалится под тобой, но это только иллюзия, на самом деле он достаточно крепкий.       В классе стены выкрашены в темную краску, не то коричневую, не то бордовую, не то просто когда-то бежевую, но почерневшую от сырости и старости, отслаивающуюся от стены. В классе есть одна люстра – она маленькая и покрыта стеклянным колпаком, на дне которого нашли свою смерть мухи. Когда лампа горит и нагревает этот колпак, можно слышать, как что-то трещит, и я думаю, даже не надо говорить что. На одной стене висит коричневая доска. Доска такая же большая, как и окно, только начинается не у самого пола, а на уровне пояса нашей Учительницы. На этой доске мелом, белым и цветным, она пишет слова. Сама или заставляет делать это кого–то из нас.       Перед доской стоит ее огромный дубовый стол, ее стол, за который никто не осмелится сесть, кроме нее. Разве что какой-то другой Покровитель. Ото всех остальных стол защищен – на ручках его ящиков есть изображение львиных голов, и эти головы оживут и набросятся на того, кто осмелится сесть за стол Учительницы. Я это знаю. На столе у нее есть ручки и карандаши. Некоторые ручки обычные – шариковые, гелевые, есть фломастеры и маркеры, а есть ручки особенные, как у Нашего Главного, которые пишут кровью. Такими ручками Учительница заполняет только особенные документы. Еще в классе есть десять парт и двадцать стульев. Парты обычные, деревянные, у них узкая, но длинная столешница и трапециевидные ножки, а внутри есть полочка, где можно спрятать что-нибудь от Учительницы, и она ничего не заметит. Она знает о них. В самом конце класса стоит книжный шкаф, где хранятся учебники. Все эти учебники написаны на непонятных языках, и я не знаю, как можно учить нас по ним. Неужели у них нет учебников, написанных нормально? Больше в классе нет ничего, кроме людей.       Каждое утро, кроме выходных, после завтрака наша группа должна идти в класс на занятия с Учительницей, и когда мы входим туда в одно утро, на доске что-то написано. Учительница в белом плаще сидит за своим Львиным столом и держит в руках ручку с чернилами из крови. Она просит нас прочитать то, что написано на доске. Слова написаны не в строчку, а сразу в шестнадцать, хотя на доске еще достаточно места. Из–за этого прочесть написанное становится еще труднее – у букв так много места для того, чтобы разбежаться, что уследить за ними просто невозможно. Когда слова написаны в строчку, читать легче, потому что у букв мало места и им невольно приходиться вставать на место. Даже Тень, который лучше всех может читать, пожимает плечами. Все, что я знаю – на доске написаны стихи.       — Крючок, — говорю я, узнав последнее слово – единственное, которое я смог прочитать – буквы не разбегалась. Это слово было написано и в нашем списке, и я задумался – было ли это совпадением, или это Знак.       Поняв, что с чтением дела обстоят туго, Учительница – она знает, что мы не можем называть ее на их языке, поэтому позволяет называть себя так – встает из–за стола и поворачивается к нам спиной, лицом к доске, я тут же пользуюсь этим, чтобы взглянуть в окно. Оно немного пыльное, поэтому я пишу на нем: «Крючок», и разглядываю его. Слово внезапно приобретает какой-то непонятный окрас, не тот смысл, становится просто набором букв, и я пугаюсь, что сам того не подозревая, написал что-то на языке Покровителей, а теперь не могу прочитать. Быстро стираю написанное рукой, а Учительница читает вслух.

Я думал, что тихо и грустно, И холодно, нечем дышать. Я думал, что звезды мечтают На землю когда-нибудь пасть. У них там печально и пусто, И им остается вздыхать. Во тьме там и в холоде тают, О грусти как им не знать! Когда смотрят сверху на небо И видят одни облака, Им плохо, наверно, не видеть, Как жизнь-то земная проста! Они словно в озере рыба, По кругу, туда и сюда, Метаются, чтобы не видеть И чтобы сорваться с крючка.

      Я слушаю ее и думаю о том, что должен запомнить это, потому что есть тут какой-то тайный смысл. Учительница, сама того не подозревая, могла сотворить Знак, а если Знак уже есть, то совсем скоро будет и Предупреждение. Я переглядываюсь с остальными – они тоже это знают.

* * *

      Когда ты заболеваешь, Покровители кладут тебя в больницу, но лучше спросите об этом у Графа, он там проводит огромное количество времени. Но если ты заболеваешь чем-то особенным и есть риск, что ты можешь заразить этим кого-то другого, тебя кладут в изолятор. Изолятор – место особенное и не очень приятное, потому что там постоянно надо находиться в одиночестве, и единственные, кто будут к тебе приходить – Покровители с масками на лицах, а когда у Покровителей на лицах маски – это выглядит жутко, мало кто справляется со страхом, видя это. Еще в изолятор можно попасть за какой-нибудь проступок, рассердивший Покровителей, но об этом лучше спросите у Грома – он так любит подшучивать над Другими, а иногда и драться с ними, что в изоляторе Гром бывает часто.       Когда после происшествия на улице мой новый друг исчезает, я понимаю, что его посадили в изолятор за его проступок, и что как минимум дня три его никто не увидит и не услышит в доме. Изолятор находится в больнице на втором этаже, в специальном коридорчике, куда ни за что не попасть незаметно, а из-за увеличения числа Покровителей в доме сложно стало даже спуститься с этажа, чтобы на них не напороться. И все-таки рано или поздно его должны выпустить из изолятора, потому что держать кого–то одного там вечно нельзя, в следующий раз я вижу моего нового знакомого через четыре дня после случая на улице.       Нас и Других Покровители водят мыться раз в три дня. Девочек чаще. Душ находится на первом этаже и представляет собой темное помещение, выложенное серой плиткой по стенам и белой, но пожелтевшей на полу, там пахнет сыростью и плесенью, весь потолок – сплошные трубы, иногда с них капает вода, а лампочки под темным стеклом создают много-много теней. Там всегда очень холодно, а на кафеле скользко, мыться одновременно, стоя под душем, там могут только семь человек, поэтому многим приходится ждать своей очереди, а дождавшимся не медлить. Покровители всегда очень внимательно следят за процессом: ловят поскользнувшихся, помогают тем, кто по какой-то причине не может разобраться, как работает мочалка, и пресекают попытки любителей проверить, умеют ли они дышать в воде. Когда мимо тебя то и дело ходят Покровители, а ты стоишь голый под чуть теплой или наоборот, почти горячей водой (смотря, сколько кранов работает одновременно), намыленный, поскальзывающийся на склизком кафеле, это неприятно, но таков порядок. Покровители должны заботиться о нас, чтобы сделать из нас таких же, как они – высших людей или как они там себя называют.       В этот раз нам везет – мы попадаем в первый поток, и в числе тех, кто идет с нами, я замечаю и моего нового друга. Он тоже меня видит и чуть кивает, но так, чтобы Покровители не заметили. Я вижу, что передвигается как-то медленно и заторможено, наверное, из изолятора его выпустили не так давно. Когда я встаю в кабинку, то он тут же подходит к рядом стоящей, и его не волнует, что она уже занята, за локоть он вытаскивает оттуда какого-то парня. Тот топчется в проходе, пока кто-то из Покровителей не заводит его в свободную кабинку. Перегородки между ними – низкие, мне достают только до плеча, моему новому знакомому они до середины груди. Дождавшись, когда Покровитель, ходящий туда-сюда, отвернется, он перегибается через перегородку и хватает меня мыльной рукой за шею, притянув к себе. Краем глаза я замечаю, как напрягся Гром, заметивший это.       — Вещи мои у тебя?       Он держит меня за шею, поэтому мне сложно кивнуть или мотнуть головой, то, что получается, можно расценить и так, и так.       — Вылезем отсюда, приноси в круглую комнату, понял?       Он отпускает меня и отворачивается. Покровитель ничего этого не замечает, я потираю шею мочалкой, красные следы от пальцев моего нового знакомого замазываются в общей красноте от трения. Смотрю на Грома и пожимаю плечами, но Гром все равно выглядит недовольным.

* * *

      Круглая, она же общая комната находится на третьем этаже – и Другие очень любят там собираться, потому что там стоит телевизор, по которому показывают разные программы. По крайней мере, так говорят, я был там и видел, что ничего кроме мешанины цветов на экране ни за что не увидишь, и я совершенно не понимаю, почему Другие с таким интересом смотрят телевизор. После душа мы возвращаемся в комнату, и Гром меня спрашивает, чего мой новый знакомый от меня хотел. Я говорю, что он хотел свои вещи назад. Жаба, находящаяся в комнате, складывает руки на груди, отдавать сигареты обратно она не намерена. Гром достает телефон из–под матраса и кладет его в карман, а я спрашиваю его, собирается ли он возвращать вещь его законному владельцу.       — А он владелец?       — П-по крайней мере, т-телефон дали ему, — отвечаю я.       Гром хочет сходить на третий этаж вместе со мной, остальные увязываются следом за компанию, и комнату мы покидаем все вместе. Общая комната – большая и круглая в плане, потому что находится в так называемой башенке. Стены там выкрашены в голубую краску метра на два, выше идет уже почерневшая побелка. Иногда кто-нибудь из Других встает на цыпочки, вытягивает руку и проводит ей по побелке, когда она становится белой, он начинает ходить по комнате и пачкать побелкой и отпечатками своих ладоней и пальцев предметы и людей. Так они развлекаются. Окон в комнате отдыха нет, но есть две двери, одна из них закрыта белой решеткой, и там постоянно находится кто-то из Покровителей. Он же ловит любителей побелки и заставляет их вымыть руки. В комнате есть белые столики и стулья – пластиковые и деревянные, диван и несколько кресел, шкафы заполнены книжками и игрушками. В принципе никто не запрещает нам там бывать, но это кажется Покровителям странным – то, что мы туда идем, но все-таки никто не против. Другие почти не обращают на нас внимания – они слишком заняты своими делами. Когда мы входим, Покровитель ловит одного из них и ведет к двери туалета, пока его нет, Другие пытаются разглядеть, что же там такое за белой решеткой, а я иду в сторону сидящих в отдалении Других. Тех самых, у которых я меняю «валюту» – мне понравилось это слово. Не так уж и безопасно держать ее при себе, поэтому я хочу с ней поскорее расстаться. В обмен на таблетки мне суют ключ от пожарной лестницы, которая всегда на замке. Когда обнаружат потерю ключа и замки поменяют, он будет бесполезен, а пока что я его принимаю, потому что в это время, когда выбраться не только за пределы дома, но и из комнаты практически невозможно, очень важно иметь пару лишних ключей. Когда возвращается Покровитель, я уже отхожу от Других и иду к Грому, который согнал с дивана сидящих там и расположился на нем сам с Рыбкой и Визг.       Мой новый знакомый появляется через десять минут и, подхватив по пути стул, делает вид, что выбирает лучшую точку для просмотра телевизора, на котором мелькают цветные пятна. На самом деле он подсаживается ближе ко мне, совершенно игнорируя других, и говорит:       — Давай.       Я говорю ему, что у меня ничего нет. Он так резко вздрагивает и поворачивается ко мне, что пугает стоящего рядом Другого, который медленно отходит от нас подальше. Меня он тоже пугает, инстинктивно я отстраняюсь от него подальше. Мой новый знакомый хватает меня за воротник и притягивает к себе поближе. Он спрашивает, куда я дел его вещи. Я говорю, что телефон у Грома.       — Какого грома? — чуть ли не орет он. Гром уже начинает вставать с дивана, но его опережает Покровитель, положивший руку на плечо моему другу. Тот сразу меня отпускает. Покровитель велит ему показать руку. Еще не привыкнув, мой знакомый протягивает не ту, тогда Покровитель сам смотрит на браслет и читает с него. Читает на другом языке, и в отличие от обладателя браслета не обращает внимание на то, как я закрываю уши руками. Когда конфликт кажется исчерпан, Покровитель возвращается к своему стулу у решетки, а мой новый знакомый уже более спокойно спрашивает, какого грома я имел в виду.       — Меня, — говорит Гром, помахивая рукой. Мой знакомый смотрит удивленно, как будто он совершенно не ожидал, что тут кто-нибудь будет еще, кроме меня, а может быть, его удивляет Гром, который совершенно не похож ни на кого из живущих тут. Если бы спросили меня, я бы сказал, что Гром похож на моего знакомого больше, чем можно подумать. Не внешне, хотя они оба достаточно широкоплечи, а внутренне, как-то на инстинктивном уровне это отлично понимаешь. От взгляда Покровителя Грома скрывает диванная спинка, поэтому он показывает моему другу телефон, ненадолго извлекая его из кармана.       — Давай сюда, — велит он, но Гром прячет аппарат обратно. Мой знакомый смотрит на меня, и его взгляд будто бы говорит мне – ты предатель. Я сам не понимаю, почему начинаю так думать, но этот взгляд и это чувство, которое вызывает этот взгляд, настолько невыносимы, что я закрываю глаза и говорю Грому, чтобы он вернул ему телефон. Гром внимательно в меня всматривается и, кажется, догадывается, что со мной происходит, но все равно медлит:       — Он не работает, — говорит Гром, обращаясь к моему другу.       — Я с этим сам разберусь, — обещает он и добавляет: — Вам-то он сломанный совсем не нужен.       Я не думаю, что телефон сломан, просто внутри него не хватает аккумулятора, и он у моего знакомого точно есть, а вот ни Грому, ни мне, сколько бы «валют» у нас не было, его не достать.       — Еще мои сигареты, — напоминает он.       — Они у меня, — говорит Жаба, — и обратно я их тебе не отдам. Считай это платой за сохранение…       — И возращение, — напоминает Краб.       — Телефона, — заканчивает Жаба.       Мой новый знакомый снова смотрит на меня, и я спешу попросить Грома вернуть телефон, но за сигареты я уже не могу ручаться, Жаба если на чем–то уперлась, то уже ни за что не отступит.       — А ты здесь недавно, — говорит Рыбка, она не спрашивает, а констатирует факт. Я вижу, что мой друг раздражен до крайности, глядя на меня, он тихо спрашивает: «Много вас тут еще?». Пожимаю плечами.       — Две недели, — отвечает Рыбке он, пробираясь поближе к Грому, тот держит телефон на вытянутой руке.       — И ты жил в Горящем городе? — спрашивает Рыбка.       Мой знакомый забирает у Грома телефон и быстро прячет его в карман, убеждаясь, что Покровитель в это время не смотрел в нашу сторону, и только потом обращает внимание на вопрос Рыбки. Он смотрит на нее долго, изучая, разглядывая, так, что я начинаю нервничать, потому что по какой–то причине мне неприятно, что он так делает. Кто-нибудь другой на месте Рыбки давно смутился бы от такого внимания, но только не она. Не с меньшим интересом изучая моего знакомого, она ждет ответа. Визг тоже начинает нервничать, а это может закончиться плохо, поэтому Жаба решает вступиться и окликает Рыбку.       — Горящем городе, — говорит мой знакомый, окидывая всех нас взглядом, в том числе и шмыгающего носом Графа. — Да пошли вы…       Он засовывает руки в карманы и быстро идет прочь из комнаты. Рыбка смотрит ему вслед. Мне хочется остаться и спросить ее, почему она это делает, хочется сказать Жабе, чтобы она за ней присматривала, но еще мне хочется догнать моего знакомого и кое о чем его спросить. Я разрываюсь между этими двумя желаниями, и второе все-таки побеждает. Я срываюсь с места и ловлю его уже на лестнице.       — П-постой, — я ловлю его за локоть и он останавливается.       — Да отвалите вы от меня, — угрожающе говорит он, но мне совершенно не страшно. Переведя дыхание, я спрашиваю:       — Как т-тебя зовут?       Он смотрит на меня и будто бы размышляет, стоит ли мне говорить свое имя или лучше еще раз послать меня, а то и ударить, но побеждает другой вариант. Он поднимает руку с Замочным браслетом, отдергивает рукав, чтобы его лучше было видно, и говорит мне таким тоном, что будь на его месте кто-нибудь другой, я бы обиделся:       — Так прочти.       Я смотрю на браслет и на расплывающиеся буквы и честно говорю ему, что не могу.       — Не можешь, — он опускает руку и оглядывается по сторонам. — Что, не понимаешь, да? — теперь в его взгляде такая жалость и вместе с тем разочарование, что я тоже прихожу в уныние – он уже слишком Покровитель, чтобы мы могли понимать друг друга. Есть люди, которые легко подаются их внушению, и мой друг один из них, спасти его у меня уже нет возможности, но и бросать его я тоже не хочу.       — Ну ладно, — говорит он и думает. — Ладно. Называй меня…