Другие

      Наверное, было бы забавно посмотреть на лицо Главного Покровителя, когда он понял, что мы возвращаемся с автостоянки, но я к тому времени был занят другими мыслями. Не столько о Смотрителе и кольце, которое до сих пор прятал у себя в кармане Граф, сколько о том, что на заднем сиденье маленькой красной машины, куда я заглянул ради любопытства, лежали коробки, в которых, без сомнения, угадывались вещи Нашего Главного. Не сложно было их узнать, так как за время, проведенное в кабинете Нашего Главного, я успел изучить практически все вещи, находящиеся там. Для чего нужно было отдавать их этой женщине, впервые приехавшей в дом, я не представлял, хотя, кажется, смутно догадывался, почему Главный Покровитель так поступил.       Так как ни Гром, ни Жаба, ни кто-либо из других не сказал Главному Покровителю, как мы оказались на автостоянке, я тоже предпочел хранить молчание, к тому же бессмысленно было рассказывать правду, а для выдумки, которая бы устроила Покровителей, не было ни времени, ни сил.       Я сижу в кабинете Главного Покровителя, дожидаясь, когда он вернется. Он не успевает задать мне и пары вопросов, когда ему кто-то звонит по телефону, и ему приходиться отвечать, а потом встать и, велев мне никуда не уходить, покинуть кабинет. Нет смысла действительно пытаться покинуть комнату, да и не хочется возвращаться туда, где Граф рассказывает остальным о встрече со Смотрителем. А ведь он, несомненно, ответит на множество интересных вопросов. Несколько фактов даже заставляют меня мелко дрожать, а некоторые и вовсе задуматься о смысле своего существования.       Мир Знаков и Предупреждений, Смотрителя, Зеркальщика и других из этой Семьи некогда был таким же, как этот. Ну, может, не совсем таким. Может даже, чуточку безумным для мира Покровителей, но там явно жило гораздо больше народу, чем осталось теперь. Их убило Безумие, что бы это ни было – болезнь или мыслящее живое существо, шепчущее в их головах и заставляющее делать странные вещи. Даже не хочу думать, какие. Может, это продолжалось очень долго и долго оставалось незамеченным. Может быть, Зеркальщик заметил это первым, отчего первым и заразился Безумием. Подпитываясь его мыслями и действуя его руками, оно расширилось, и это уже нельзя было не заметить, но и останавливать было поздно. Кто бы мог подумать, что для того, чтобы все это прекратилось еще тогда, было бы достаточно смерти Зеркальщика? Но Зеркальщик оставался в авторитете в собственной Семье, и подозрения на него просто не могли упасть.       Смотритель сказал, что Безумие захватило Кладовщика, заставив того говорить о конце света и непременном спасении в его подземных коридорах. Наверное, это не было Безумием, скорее паникой или страхом, но вряд ли от Безумия можно было бы спастись под землей. Кладовщик бы выжил, наверное, и прожил бы дольше остальных в своих катакомбах, если бы так рьяно не пытался спасти остальных членов своей Семьи, зазывая их спуститься вниз. Мир постепенно сходил с ума, люди менялись и вытягивались, превращаясь в подобие длинных тонких кукол, но жизнь еще кипела, и у остальных членов Семьи было слишком много своих дел, чтобы вот так вот просто все бросить.       Фокусники уже тогда промышляли своими смертельными номерами с добровольцами в главных ролях. Наверное, Безумию было так проще. Тех, в ком оно было с самого рождения, даже не нужно было заражать, как Зеркальщика. Они вдыхали воздух и делали то, что им нравится, перестав видеть разницу между фокусом и реальностью, где разрезанного пополам человека вряд ли можно собрать снова. Что заставило их пойти и убить Кладовщика, но не тронуть остальных?       Зеркальщик был главой этой Семьи и, возможно, они боялись с ним связываться. У розоволосой Близняшки был целый Водяной в услужении и револьвер, а также безумно любящая ее сестра, у которой, в свою очередь, были опасные слова. Вряд ли Фокусники не брали это в расчет. Смотритель среди них выделялся разве что более тесными связями с Зеркальщиком. Хотя, может, смерть беззащитного и вопящего о надвигающейся катастрофе Кладовщика утолила Фокусникам жажду крови. В конце концов, Безумие было частью их самих, и слова Кладовщика просто казались им грубыми настолько, что они заставили его замолчать.       Зеркальщик же продолжал взращивать в своей голове Безумие, по словам Смотрителя, даже об этом не догадываясь. Безумие шептало у него в голове, показывало ему разные картины в отражении зеркал его лабиринтов и комнат смеха, где он бродил в одиночестве, внимая и забыв о посетителях и даже о своей Семье. Он размышлял о происходящих изменениях, смотрел на вытянутые руки и побелевшую кожу, может, отмечал, что вокруг его лабиринтов уже не осталось никого, кто мог бы зайти, как в прежние времена. Безумие шептало, что Кладовщик был прав, и скоро всему наступит конец. Зеркальщику это не нравилось, он пытался найти решение и нашел. Фениксы возрождаются из пепла, кажется, так сказал Смотритель. Чтобы заново родиться, нужно умереть, и Зеркальщику было достаточно этой простой схемы, чтобы понять для себя, как остановить конец света. Надо всего лишь позволить умереть тому, что есть, и привести на руины кого-то другого. Безумие просто согласилось с его мыслями и сделало эту схему истиной.       Мне кажется, я знаю, что видел Зеркальщик в своих зеркалах, за кем наблюдал. Он и другие вряд ли замечали эти взгляды. Он искал Ее и не думал о том, что находится вокруг. Почему именно Он и Они? Может, как и в случае с Фокусниками, Безумие нашло тех, кем было бы легко управлять? Или, может, оно искало тех, чей разум можно было бы легко уничтожить, не прилагая к этому много усилий? Ведь то здание, где Он и Они находились, сгорело, само превращаясь в пепел и превращая в пепел Его и Их. Ведь после того пожара Он не очнулся, и Они тоже не очнулись. Очнулся я, Гром, Жаба, Визг, Рыбка, Краб, Тень и Граф и еще кто-то, кого мне узнать не довелось. У Зеркальщика было много этих идей, не только мы, но и другие. Очнулись без воспоминаний, которых просто не могло быть у тех, кто только что родился. И никто не понял, что я – это уже не Он.       И среди всех этих фактов самым пугающим является не гибнущий мир, не провоцирующее это Безумие, не Фокусники с ножами в руках и безумными улыбками на лицах, даже не метаморфозы, произошедшие с обитателями зараженного мира, а именно тот факт, что я – лишь плод воображения Зеркальщика, которого Безумие заставило жить в чужом теле. Знать, в отличие от остальных, в чем смысл твоей жизни, но знать, что ты не настоящий в прямом смысле этого слова...       «Что бы сказал на это Наш Главный?» — думаю я. Но нет, Покровителю вряд ли показалась бы эта мысль стоящей, к сожалению, мне от нее уже никогда не отделаться.       Зеркальщик выбрал Его и Их. Не знаю уж, сколько Их было точно, но явно действительно много. Он с точностью продумал меня и нас, а потом просто сжег здание. Вряд ли что-нибудь получилось бы, не обладай Безумие такой силой, которая у него была. Заставить жить плод воображения? Изменить и убить целый мир? Сжечь здание вместе с разумом нескольких десятков «избранников»? Да запросто. И кто знает, сколько Знаков Зеркальщик нашел за то время, что наблюдал за Ними. Откуда-то же взялся этот список, он не появился просто так, а раз все происходящее – дело мыслей Зеркальщика, то и список был составлен им. Бессмысленный на первый взгляд набор вещей. Но кто же знает, на что могли обратить внимание те, за кем Зеркальщик наблюдал, и сколько несуществующего смысла он мог вложить в совпадения?       Единственное, чего ни Зеркальщик, ни управляющее им Безумие не могли предсказать – что их невольных «спасителей» тут же развезут по разным местам. На наши поиски, на поиски меня и моих друзей, у Зеркальщика ушло полтора года. Полтора года неопределенности, проведенные в этом доме еще на третьем этаже. Искал ли он других, но они не справились, или мы были первыми, кого он смог найти, я не знаю, а может, больше никого не осталось, и мы были последней его надеждой. Теперь понятно, что за голоса говорили о Знаках и Предупреждениях.       Как говорил Смотритель, к тому времени Безумие было уже слишком сильно, и Зеркальщик ему уже был не нужен, хотя тот вряд ли об этом догадывался. Тем не менее, планы Зеркальщика были для Безумия планом действий, может, потому что этот план был хорош, может, потому что Безумие само не могло придумать что-то другое. Не знаю даже, верно ли считать Безумие чем-то разумным. Если бы не Зеркальщик со своими идеями и желанием спасти мир, оно бы просто уничтожило его и вряд ли помогало бы в том, чтобы восстановить. Оно как ураган, пронеслось, разрушая все на своем пути, и не было ему дела до прочего, но потом заразился Зеркальщик. В плод воображения вложили жизнь, мысли Зеркальщика могли одушевить Безумие – учитывая все уже известное, не так уж сложно в это поверить. В чем-то Зеркальщик видел Знаки, в чем-то Предупреждения, Безумие проецировало это на нас. И начался Поиск.       Первыми в списке Зеркальщика были часы. Кладовщик в это время был уже давно мертв, но часы оставались при нем – это облегчало задачу нам и самому Зеркальщику, который, я почти уже не сомневаюсь в этом, следил за нами через свои зеркала.       Затем была ручка самого Зеркальщика. Испытывая какое-то благоговение перед порождениями его собственного Безумия, Зеркальщик не посмел появиться перед нами, но продолжал наблюдать из зеркал. Жаба видела его, входящим в дверь, появившуюся среди двора; я видел его в отражении, которое принял за отражение Краба; сам Краб заметил его, уходящим в нужный нам коридор.       Следующим в списке был ключ розоволосой Близняшки. Отлично зная, что она сидит под водой в компании Водяного, Зеркальщик не предполагал, что она выберется на поверхность в самый неподходящий момент. Еще более неожиданной для него, наверняка, стала новость, что Близняшку убили. Это Предупреждение он мог взять на вооружение, как некий Знак о том, что им – тем, кто остался, – нужно освобождать дорогу тем, кто идет следом. Зеркальщик знал и предполагал это заранее – что ему и его Семье придется умереть, – но эти события он мог принять за план действий.       Потом он узнал о Безумии зеленоволосой Близняшки, которая не смогла пережить смерть любимой сестры. Еще больше смысла Зеркальщик углядел в том, что опасные слова не причиняют нам, не умеющим читать, никакого вреда. К его удивлению, зеленоволосая Близняшка не погибла, хотя он был точно уверен, что все, к кому мы придем, умрут, так как это логичное завершение всего, что следует из его собственного плана. Он отдал зеленоволосой Близняшке свой пистолет, когда она пришла к нему требовать отмщения, прекрасно понимая, что Знаки и Предупреждения не дадут нам умереть, что мы слишком важный элемент плана, который просто не может разрушиться. Он знал, что она идет на смерть, но в его голове она уже была обречена – она должна была умереть гораздо раньше. От пули Близняшки умер не я, а Наш Главный, слишком близко и небезопасно приблизившийся к тому, к чему он не имел никакого отношения.       Хотя… Мне кажется, что я что-то упускаю. Зеркальщик слишком долго искал буквально во всем Знаки и Предупреждения – они были законами его мира. Он не мог просто так взять и убить себя точно так же, как был убит Наш Главный. Он выстрелил себе в голову, по словам Смотрителя, из того же пистолета. Зеркальщик ничего не делал просто так, смерть Нашего Главного была Знаком для него самого. Ведь он тоже принадлежал к числу тех, кто должен был умереть. Может, он и надеялся быть последним, но не ему было тягаться со своими собственными предрассудками, принявшими смерть Нашего Главного и пистолет, принесенный ему Смотрителем от тела мертвой Близняшки, за явный намек на то, что он должен сделать. Все это было продумано так давно, что Наш Главный мог быть частью этого плана еще со времен, когда меня не было, а существовал Он. В конце концов, мне же известно, что Наш Главный был в доме, который сгорел.       Перед смертью Зеркальщик рассказал обо всем Смотрителю, чтобы тот добровольно отдал нам свое кольцо. Видимо, ему Зеркальщик доверял больше, чем кому-то другому из своей Семьи. Смотритель понял больше, чем все остальные, занятые сами собой и Безумием в своих головах, но после смерти Зеркальщика он стал бояться Фокусников, которые могли прийти к нему просто потому, что больше некого в этом мире было мучить.       Когда мы пришли к Фокусникам, Зеркальщика уже не было, хотя они, наверное, об этом еще не подозревали, и вряд ли их вообще могло это заинтересовать. И лишь чудо или даже Безумие, отлично справляющееся уже и без Зеркальщика, спасло Рыбку от участи многих, кто побывал бы на этом представлении. Будь там кто-то другой, тот же Смотритель, нож попал бы в цель – Фокусница не промахнулась бы. Была ли она удивлена или приняла это за нормальное развитие событий, мне уже не узнать, но убивать дальше у нее не было соблазна. Хотя, может, Безумие очень незаметно даже для нее самой намекало, что ей не стоит этого делать. И если, в отличие от зеленоволосой Близняшки, крючок для которой представлял ценность, как подарок любимой сестры, а розоволосая просто не могла терпеть воров, за которых нас приняла, Кладовщику было все равно, а Зеркальщик добровольно отдал свою явно не такую уж и драгоценную вещь, то для Фокусников нож не представлял никакой ценности, и они очень легко с ним расстались, тем более, что они не подозревали о планах Зеркальщика.       Смотритель заранее знал о нашем визите, возможно, он даже подстроил так, что я и почему-то Граф оказались в его машине. Он хотел лично передать нам свое кольцо, о котором некогда заикнулся Зеркальщик. Он, судя по всему, боялся Безумия и не считал, что то, что делал Зеркальщик, было правильно, но спорить с силой, во много раз превышающей его собственную, он не мог и не хотел. К тому же вся его Семья уже была мертва, за исключением Фокусников, смерти которых он бы, наверное, сам желал, ведь они могли в любой момент прийти по его душу, и терять ему было уже нечего. Безумие его пугало, и возрождение умирающего мира не казалось ему чем-то благородным. Он бы предпочел, чтобы их мир умер, наконец, спокойно, ведь это, судя по всему, и должно было произойти, не сломай Зеркальщик что-то в устоявшейся системе.       Возможно, Смотритель уже мертв, хотя я не хочу думать о грохоте, услышанным нами, и тумане, загорающемся слой за слоем. Если в том мире и остался кто-то живой, то это Фокусники, безумные и не думающие о том, что творится вокруг них, наслаждающиеся обществом друг друга. По плану Зеркальщика, они должны быть мертвы, возможно, будь сам Зеркальщик жив, он бы самостоятельно отправил их в могилу. Но теперь уже нет никого, кто мог бы с ними справиться, кроме самого Безумия. Я не удивлюсь, если они, умирая со скуки, решат устроить смертельный номер друг с другом, так как других добровольцев им уже не найти.       Но еще один вопрос состоит в том, есть ли смысл делать так, как завещал Зеркальщик, если Фокусники еще живы. Для того, чтобы мир возродился, старое должно умереть – такова была мысль Зеркальщика, ставшая истиной благодаря Безумию – не думаю, что планом было предусмотрено оставить Фокусников или кого-то еще в живых. Да и вообще, я так точно построил для себя цель не становиться таким, как Покровители, чтобы сохранить самого себя, а становиться «спасителем» по велению Зеркальщика – почти то же самое. Интересно, думал ли Зеркальщик о том, что его собственные идеи скажут ему твердое «нет»? Или, может, я один такой? Что же в итоге скажут остальные и примут ли свою судьбу с покорностью, с которой мы некогда приняли Знаки и Предупреждения? Однако я не удивлюсь, если с этого крючка уже не сорваться.       Меня отвлекают от мыслей скрип двери и вошедший в кабинет Главный Покровитель. Я провожаю его взглядом, пока он шагает к столу и садится на свое место. Хорошо, что кроме Нашего Главного, никто из Покровителей так и не связал список и эти загадочные для них исчезновения и прогулки, иначе вещи могли бы опять пропасть. Я могу похвалить себя за то, что спрятал единственную улику, могущую обличить меня во лжи и добавить Покровителям головной боли. Что делать с диктофоном, я еще не решил, но думаю, что будет лучше избавиться от него насовсем.       Мне на самом деле хочется, чтобы Главный Покровитель продолжал свой допрос, оттягивая мое возвращение в комнату, где придется говорить с остальными о реальной причине всего происходящего последние полтора года, но Главный Покровитель, видимо, слишком занят мыслями о чем-то другом и, спустя пару бессмысленных вопросов, разрешает мне идти в комнату.       «Даже не заикнулся о том, что произошло», — удивленно думаю я, закрывая за собой дверь. Наверное, он даже не станет нас наказывать. Иногда мне кажется, что Главным Покровителем надо было назначить не его, а Нашего Главного.       На улице уже слишком темно, поэтому пространство вокруг дома залито фонарным светом. Я специально останавливаюсь пред окном, чтобы лучше рассмотреть машины, хотя всего лишь одного взгляда хватает, чтобы понять – маленькой красной машинки там уже нет. Одна из Покровительниц, проходящая мимо, окликает меня, велев не стоять в коридоре, и вообще, так как уже слишком поздно, просит меня подниматься на четвертый этаж. Медленно я плетусь к лестнице, совершенно не собираясь торопиться.       Я думаю о том, что мне никогда не приходило в голову размышлять на тему того, что будет, когда мы соберем все вещи вместе. Если бы Смотритель не сказал, что кольцо должно сгореть, кому бы из нас пришла внезапная мысль в голову, что вещи надо сжечь? И пришла бы? Впрочем, этот вопрос точно такой же, как и те, что задавал мне Наш Главный. Он сильно на меня подействовал, мне и раньше приходило это в голову, но сейчас кажется, что я тогда не совсем верно это понимал. Он спрашивал меня, почему лодка и море, почему коридоры или двери? Вопросы, над которыми я никогда не задумывался, над которыми не задумывался никто из нас. И эти голоса в голове, которых я почему-то никогда не слышал... Ведь теперь легко можно усомниться в том, что все эти мысли – наши собственные. Мы были придуманы с определенной целью – у нас есть путь ее реализации, и наши собственные желания тут не имеют никакого значения.       Я останавливаюсь на лестнице, прислоняясь к стене плечом и так и не дойдя до четвертого этажа пару ступенек. Кажется, совершенно невозможно сделать выбор теперь, когда дальнейший путь полностью открыт перед тобой. Мне даже сложно думать о том, что сделают остальные. В чем я действительно уверен, так это в том, что Рыбка пойдет за Громом без вопросов, но что сам Гром думает по этому поводу... Я могу предположить, что меня поймет Жаба, но вот все остальные явно примут его сторону, просто потому что легче идти за Громом, чем за кем-то еще.       Я отталкиваюсь плечом от стены и все-таки поднимаюсь на этаж. Дверь в нашу комнату заперта, и это даже к лучшему, потому что у меня есть дело, которое, пожалуй, нужно сделать прямо сейчас, пока есть возможность. Стараясь тихо ступать, я прохожу мимо наших комнат и приближаюсь к своему тайнику, откуда забираю и телефон, и диктофон. За Громом могут пойти остальные, но я, как бы гнусно это ни звучало, все-таки предал его уже достаточно давно. Телефон в моем кармане говорит об этом громче любых слов.       Когда я вхожу в комнату, там, кажется, уже давно идет обсуждение.       — Чего он от тебя хотел? — спрашивает меня Гром. Я пожимаю плечами, так как действительно не понял, почему Главный Покровитель не стал спрашивать о случившемся. Может даже, в этом виновато Безумие? Хотя его влиянием теперь можно объяснить многие вещи, не стоит абсолютно все списывать на его счет.       — Ночью мы идем на балкон, — говорит мне Рыбка, когда я сажусь рядом с ней на Графову кровать.       — З-зачем? — тупо переспрашиваю я, хотя практически сразу понимаю, для чего. Я смотрю на Грома, и тот мне кивает.       — Это все, — пожимает он плечами. — Я не знаю, как все это сгорит, но не думаю, что у нас будут проблемы. Теперь-то...       «Точно, — думаю я, — не будет».       Жаба, стоя у окна с сигаретой в руках, недовольно фыркает, как я и думал. Удивительно, что даже не пришлось задавать вопросов, чтобы точно знать, что они решат. Может, я так сильно переобщался с Нашим Главным, что вижу их насквозь?       — Я никуда идти не собираюсь, — бросает Жаба, глядя на меня. — Ты что думаешь? Останешься со мной?       Мне хочется и кивнуть, и покачать головой. Идти вместе с Громом туда, в туман, где безумные Фокусники еще живы, чтобы слушать, что шепчет тебе на ухо Безумие? Но и остаться здесь тоже уже не выход. Неужели Жаба этого сама не понимает? Покровители не примут рассказов о другом мире и правившей им неведомой силе, то ли имеющей разум, то ли нет.       Жаба расценивает мое молчание по-своему и, опять фыркнув, отворачивается от меня. Кажется, до моего прихода она успела поругаться с Громом из-за этого, так как тот смотрит куда угодно, но только не на нее. Он хлопает меня по плечу, тоже не совсем верно расценив мои действия.       — А вы? — спрашиваю я остальных.       — Я тоже останусь, — внезапно говорит Граф. Судя по разочарованному лицу Грома и по довольной физиономии Жабы, свою точку зрения Граф высказал впервые.       — Но это же неправильно, — вздыхает Гром. — Мы должны быть все вместе, чтобы...       — Нас было очень много, — резко прерывает его Жаба, — а осталось только восемь. Будет еще на двоих меньше, какая разница?       — Но почему? — чуть ли не умоляюще произносит Гром.       — Лучше превращусь в Другую, чем отправлюсь спасать какой-то мир. Как ты это собрался делать?       Я думаю, о том, что Жаба тоже чем-то похожа на Покровителей, они бы тоже задали такой вопрос, еще я думаю, что это очень глупый вопрос. Безумие мир убило, оно же его восстановит. Вряд ли от Грома будет зависеть хоть что-то, кроме одного – он просто должен там быть, потому что без кистей и красок ничего не нарисовать. Жаба, видимо, думает иначе. Может даже, права именно она. Гром же явно согласен с моей точкой зрения.       — Для этого есть та сила, благодаря которой мы живы.       — Отличный союзник, — фыркает Жаба. — Уничтожил целый мир, зато тебя создал.       — Нас создал Зеркальщик, — пожимает плечами Граф. — Точнее, придумал, верно? — Он смотрит на меня, наверное, потому, что я был вместе с ним в машине Смотрителя и сам слышал эту историю. Я киваю. Только Жабу это, кажется, не интересует. Она выкидывает окурок в форточку и выходит из комнаты, я слышу, как хлопает дверь соседней.       — Она тебя не простит, — говорит Визг, обращаясь к Грому. Она берет за руку Рыбку, явно для того, чтобы увести ее вслед за Жабой. — Разбудите нас ночью. — И они тоже уходят.       В наступившей тишине никто больше ничего не говорит. Из-под подушки я достаю свой дневник – Наш Главный его так называл. Кажется уже бессмысленным хоть что-то в него записывать, теперь, когда это сделать так легко. Я никогда не думал, что Поиск завершится именно так. Что большая часть из нас все же сделает то, для чего они были созданы, просто потому что не могут думать иначе. Может, их Зеркальщик продумал лучше остальных? А на мне он вообще не заострял внимания... Или тут все дело в Нашем Главном? Он был в том доме, теперь это нельзя поставить под сомнение. Может, именно поэтому тогда, в умывалке, он увидел зеленоволосую Близняшку? Потому что Безумие, сотворившее нас и витавшее вокруг нас все это время, позволило ему ее увидеть. Оно хотело его убить и сделать это так, чтобы он все понял. Оно могло действовать его руками еще тогда, в другом доме, а он, будучи Покровителем, мог просто этого не понять. Скрыться вместе с остальными, но не от страха попасться людям Извне на экспериментах над детьми, а из-за непонимания и страха того, что с ним происходит. Его страхи и паранойя, вылившиеся в попытку самоубийства из-за действий, совершаемых не им, а Безумием, находящимся вокруг или, может даже, в его голове.       «Интересно, — думаю я, уже засыпая, — это его руками Зеркальщик сжег тот дом?»

***

      Я не сразу просыпаюсь, когда Гром начинает меня будить. Ему даже приходится тормошить меня какое-то время, чтобы я наконец открыл глаза. Судя по всему, сам Гром спать даже не ложился, когда я засыпал, он все еще сидел на окне и явно не собирался отдыхать. Я пытаюсь вспомнить, что мне снилось, но воспоминания куда-то ускользают, хотя мне кажется, что я вот-вот ухвачу мысль. Мне кажется, что мне снился Друг Мой, но все, что мне доступно – смутные ощущения, с таким же успехом мне мог присниться Наш Главный или Он. Хотя нет. Он мне присниться точно не мог. Еще ни одного сна с Его участием я не забывал.       Я продолжаю мучиться этими ощущениями, даже когда мы выходим в коридор и тихо направляемся в сторону лестницы. Жабы с нами нет. Как сказала Визг, она не собиралась прощать Грома (да и других, наверное, тоже) за такую покорность судьбе. Однако, Граф, также решивший остаться, пошел с нами. Видимо, он не видел смысла злиться и просто хотел попрощаться. Я мог бы тоже остаться в комнате, но мне тоже хотелось это сделать.        Кажется, никого уже не волнуют камеры, висящие повсюду – слишком важный момент плана, чтобы он разрушился сейчас из-за такой ерунды, как Покровители. Безумие витает где-то рядом, и мне кажется, что я чуть ли не физически ощущаю его в воздухе, когда вдыхаю.       Тень возится с замком так долго, что мне даже становится холодно стоять рядом с продуваемой ветрами с моря дверью. Она осталась такой же, какой и была – деревянной, но замок на ней Покровители сменили. Камера, видимо, повешенная сюда специально для того, чтобы знать, кто же лазает на балкон без разрешения (и вряд ли у кого-то это разрешение имеется), кажется, действительно не работает, поскольку я не вижу, как мигает красный огонек.       На самом балконе становится еще холоднее. Несмотря на относительно теплую погоду днем, ночью, под сильным ветром с моря, холод пробивает до костей. Мысли о Друге Моем делают свое дело, и его страх перед этим местом внезапно передается и мне. Желания, как тогда, подойти к перилам и посмотреть вниз на острые камни, не возникает, хочется, наоборот, сесть у двери, прислонившись спиной к стене. Если бы я не знал, что Жаба такого не умеет, я бы подумал, что это из-за нее ветер сделался сильнее. Из нашего окна площадку над обрывом не видно, Жабе пришлось бы открыть створки и высунуться наружу, чтобы нас разглядеть. Неяркий фонарь над дверью освещает наши фигуры, так что проблем нас увидеть у нее не должно быть. Я смотрю на наше окно, но оно закрыто. Если Жаба и стоит рядом с ним, она не хочет, чтобы это заметили, а значит, тоже не может за нами наблюдать.       Гром с Тенью возятся недалеко от двери (фонарь над дверью освещает не очень большую площадь) пока остальные бродят вокруг и вглядываются в ночную темноту. Я не знаю, от чего дрожу больше: от холодного ветра или от терзающих меня сомнений. Идея прийти сюда со всеми теперь не кажется мне такой уж хорошей. Жаба знала, как поступить, несмотря ни на что, это – предательство, и очень не просто смотреть в глаза остальным, заявляя, что ты не пойдешь с ними. Ей хватило ума подумать о том, что она слишком далеко, и у нее не возникнет желания передумать. Если я буду стоять здесь и дальше, мне будет еще сложнее не только сказать Грому, что я ухожу, но также сделать шаг за порог.       От мыслей меня отвлекает странное явление под ногами, куда я уставился, чтобы не смотреть на других. Когда успел подняться туман и что он делает здесь, так высоко? Перед глазами постепенно заволакивает мутной пеленой. Она не так густа, как могло бы показаться, но возникло странное желание протереть глаза, чтобы смахнуть эту серую пелену и видеть четче. Заметили ли остальные этот несомненный Знак или нет, я не знаю. По крайней мере, они выглядят так, словно все идет, как должно идти. Мне, впрочем, сложно об этом судить, несомненно, Зеркальщик допустил во мне какую-то ошибку, если я разучился видеть нормальность в том, что действительно нормальным не является.       Я понимаю, что на меня никто не обращает внимания, и тихо выскальзываю за дверь на площадку лестницы, ведущей на первый этаж. Туманная пелена перед глазами никуда не исчезает, а делается словно гуще, напоминая мне о когда-то увиденном сне, в котором никого не было, кроме меня, гуляющего по пустому дому, и чего-то смутного где-то постоянно за спиной. Я бы не удивился, окажись это Безумием. В конце концов, оно всегда было где-то рядом. Оно использовало Зеркальщика, и Зеркальщик использовал его – чтобы придумать нас и чтобы нас оживить. И как бы ни хотелось обратного, но я тоже могу его использовать, хотя бы для того, чтобы, словно в том сне, выскользнуть из дома и выйти за ворота. Дорога к Горящему Городу всего одна, и мало кто по ней ездит. Возможно, оно и не хочет меня отпускать, но Безумие всегда действовало чужими руками, которых теперь у него не осталось. Зеркальщик покончил с собой, Фокусники сидят в своем мире и вряд ли вообще догадываются о существовании еще одного, Наш Главный – я почти уверен, что он также был орудием в руках Безумия, – мертв, другие Покровители, должно быть, не по зубам даже ему, в конце концов, в этом мире действуют совершенно другие законы.       Дверь главного входа действительно оказывается открыта, и я выхожу на улицу, где свет фонарей, растворяясь в тумане, приобретает какой-то молочный оттенок. Чувство из давнего сна снова просыпается, только теперь нечто страшное и огромное прячется не вне дома, а как раз таки в нем, всегда где-то за спиной. Оно кажется таким могущественным, но, как бы это странно ни звучало, все равно не может остановить меня, когда я уже решил, что собираюсь уйти.       Калитка ворот звякает, когда я толкаю ее и выхожу за территорию дома. Безумие остается позади и больше не движется, нависая сверху. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на дом и чтобы убедиться, что ни Гром, ни кто другой не пошел за мной, заметив мое отсутствие.       Я четко представляю себе разочарование Грома, когда он поймет, что я бросил их, но, в отличие от Жабы или Графа, сделал это тихо и незаметно, уйдя, даже не попрощавшись. Телефон в кармане – как спасательный жилет на утопающем. Я держу его в руке, удаляясь от дома, и достаю, только оказавшись достаточно далеко, чтобы больше не чувствовать нечто, оставшееся там. Гудки раздаются в тишине так ярко и отчетливо, что даже туман, кажется, начинает понемногу редеть. И чем дольше я слушаю их, тем отчетливее проступают контуры фонарей вдоль дороги и деревьев вдалеке. Я терпеливо жду, слушая монотонные гудки, зная, что Друг Мой не может не ответить. В конце концов, пока Безумие еще здесь, пока туман окончательно не развеялся, я возьму от него по максимуму.       Спустя невозможно долгое время я наконец-то слышу вместо гудков искаженный расстоянием и динамиками, но все-таки узнаваемый голос Друга Моего. Не зная, что еще сказать, я просто тихо говорю ему, что ушел из дома.       — Погоди, что?.. — прерывает он поток своих возмущений по поводу того, что я звоню ему так поздно, и что мне лучше бы придумать причину повесомее, чтобы это оправдать. Туман практически исчезает, и свет фонаря, под которым я стою, становится желтее и четче, чем до этого. Я пожимаю плечами, хотя понимаю, что Друг Мой этого не видит, и повторяю.       — Действительно, — мрачно соглашается Друг Мой. — Да, это тот самый повод, чтобы мне позвонить посреди ночи. Но, черт возьми, как ты ушел оттуда?.. А, нет, я не хочу знать. Где ты?       Мне действительно нечем ответить на этот вопрос, хотя Другу Моему должно быть известно, что от дома ведет всего лишь одна дорога.       — А если бы меня не было в городе, то что бы ты делал, идиот? — возмущенно кричит он в трубку, с чем-то возясь. Я молчу, думая о том, что ему, пожалуй, не надо рассказывать о Безумии. Он все равно не примет факт, что это действие неведомой силы, а не простое стечение обстоятельств. И о себе ему тоже рассказывать не надо. Какой ему смысл знать, что я лишь плод воображения? К тому же, зная его, можно предположить, что ему такие заявления вообще не понравятся.       — Надеюсь, тебя до утра никто не хватится, — продолжает Друг Мой. — Слушай внимательно. Не стой на одном месте, но и с дороги не сворачивай, я пойду к тебе навстречу, мы не должны разминуться. Понял меня?       — Да, — снова зачем-то киваю я. Меня распирает странное желание спросить его о Горящем Городе, и я едва сдерживаюсь, чтобы не задать этих глупых вопросов, на которые он, несомненно, не станет отвечать.       — И что мне с тобой потом делать, а? — и не говоря больше ни слова, Друг Мой бросает трубку. Я аккуратно кладу телефон в карман, еще раз оборачиваюсь на Дом, возвышающийся позади меня, и направляюсь в противоположную от него сторону, как велел мне Друг Мой.       Грома и тех, кто пошел за ним, наверное, в этом мире уже больше нет. Об этом можно догадаться о тумане, развеявшемся во время моего разговора с Другом Моим. Может быть, Безумие сотрет все воспоминания о них, может быть, Покровители продолжат их искать. Меня, как правильно сказал Друг Мой, хватятся лишь к утру, когда не найдут в своей кровати. Сначала они обыщут дом, потом окрестности и пляж. Не найдя меня там, будут искать в Горящем Городе. Может, даже найдут, но я бы предпочел остаться с Другом Моим и больше никогда не возвращаться в Дом, где все еще остались Жаба и Граф, которых я тоже предал.       Я представляю себе, как спрошу Друга Моего, каким образом он очутился в Горящем Городе, когда он должен быть очень далеко отсюда. Он, конечно же, расскажет какую-нибудь совершенно обычную историю о том, как ему удалось выбраться и из той тюрьмы, где он находился всю весну и половину лета, но я-то знаю, что на самом деле могло способствовать такому развитию событий. Постепенно Безумие выветрится из моей головы, и я больше не смогу использовать его для того, чтобы делать мысли реальными.       Сложно отрицать, что все время, когда Друга Моего не было в доме, я надеялся, что он окажется где-то поблизости, не потому что заранее подозревал, что Дом придется покинуть, а просто из-за желания встретиться с ним еще хоть раз. Телефон в тумбочке манил собой все это время, но я помнил слова Друга Моего о том, что повод для звонка должен быть особенным, и я ждал, когда такой момент наступит. Я мог бы ждать долго, не сложись все так, как сложилось. Звонок ему был моим единственным способом скрыться из дома. Ни память о друзьях, которых больше не будет, ни Покровители, которым не объяснишь причину их исчезновения, ни Граф с Жабой, преданные мной так же, как и Гром с остальными, не были причиной уйти из дома. Уйти вместе с Другом Моим хотелось еще тогда, на балконе, когда мы с ним прощались. Тогда было слишком много всего, что держало на месте. Теперь же надо было делать то, чего хотелось лично мне, а не кому-то другому.

***

      Пару часов спустя я останавливаюсь, чтобы отдохнуть и посмотреть на Горящий Город, который отсюда выглядит совсем не так, как я его себе представлял.       Я всю дорогу смотрел на низко нависшие над головой тучи и на отраженный от них свет пожарищ. Город горел, и я подозревал увидеть огонь, но увидел лишь оранжевый свет. Множество оранжевых лампочек и уличных фонарей, среди которых иногда встречались белые, желтые и даже голубые огоньки. Ничего мистического и страшного. В глубине души я знал, чувствовал, это, что Горящий Город никогда не горит на самом деле, но легенда была красива, а еще она прочно держала в Доме. В конце концов, Зеркальщику нельзя было потерять нас во второй раз, и он пользовался любой возможностью держать нас на месте. И новое знание скорее обрадовало, чем огорчило.       Дорога действительно была одна и действительно была пустынна в такой час. Я с удивлением отмечал, пока шел, что мне нисколько не страшно находиться здесь совершенно одному, хотя туман рассеялся уже очень давно, и больше помощника у меня не было. Ни от дома, ни к дому за все время не проехала ни одна машина, и это не могло не радовать. Тем не менее, я напрягаюсь, когда вижу, что мне навстречу идет человек. Темнота и расстояние скрывают его от моих глаз, но я четко вижу его силуэт. И пусть даже Безумие больше не на моей стороне, пусть я не могу быть уверенным на все сто, что это именно тот, о ком я думаю, я все равно точно знаю, кто сейчас спешит мне навстречу.       Я останавливаюсь под фонарем, дожидаясь, когда он сам приблизится ко мне, и губы мои сами собой растягиваются, как скажет Друг Мой, в глупой улыбке.

Конец.