Другие

      На улице становится слишком холодно для середины лета, и мне кажется, что это тоже своего рода Знак. Солнце скрывается за низко нависшими над домом и морем тучами, и внезапному похолоданию рад разве что Краб. Рыбка, которой бывает холодно практически всегда, плотнее кутается в зеленую курточку, подаренную ей кем-то из Покровительниц (а Рыбка им всегда нравилась), а Визг пытается ее согреть, обняв за плечи. Тень даже предлагает им отправиться в дом, где теплее, но Визг умеет быть упрямой, а Рыбка готова делать так, как ей скажут, почти в любом случае. Они давно закончили свою часть работы, которую поручили им Покровители, в то время как мы с Тенью до сих пор не подмели вверенную нам автостоянку. Машины интересуют Тень больше, чем метла в его руках, а я просто не могу и не имею никакого права делать ему замечания. Он с интересом рассматривает то, что находится внутри, и даже, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никого из Покровителей нет поблизости, заглядывает под машину, но я сомневаюсь, что он хоть что-то видит. Иногда Рыбка с Визг о чем-то с ним переговариваются, но мне не слышно, потому что, сам не осознавая того, я предпочитаю держаться от них подальше.       Меня привлекает резкий, противный гул сирены одной из машин. Я вздрагиваю, мимолетно отмечая про себя, что Тень, наверное, слишком сильно задел колесо или Визг сильнее, чем надо, хлопнула ладонью по капоту. Машины на стоянке все сплошь черные, есть, правда, и темно-синие, даже одна темно-зеленая, но сигнализация и фары работают только у одной – у красного автомобиля, которого, я могу поклясться, я раньше не замечал здесь. Это очевидно лишь потому, что такое яркое пятно на фоне серого неба и серого асфальта стоянки просто невозможно оставить без внимания, и мне становится интересно, почему так произошло. Я подхожу к Тени, который опасливо озирается по сторонам, поскольку вряд ли Покровителям понравится устроенная на стоянке какофония.       — Я к ней не подходил, — говорит он мне, глядя немного испуганно и напряженно. Я киваю, показывая тем самым, что верю ему, и оглядываюсь на Визг с Рыбкой. Первая, поджав губы, оглядывается по сторонам, по после все-таки спешит к нам, держа Рыбку за руку.       — Она з-здесь была? — спрашиваю я их, ни к кому конкретно не обращаясь и кивая головой на красную машину. Она кажется меньше всех остальных, потому что не такая вытянутая и имеет округлые формы, все остальные машины на стоянке скорее угловатые.       — Да, ты ее не замечал? — удивленно глядя на меня, соглашается Тень, и меня снова завлекают мысли о том, почему я раньше не обратил на нее внимание. Я вспоминаю о том, что еще три года назад, когда только приехал в дом, мне казалось, что машины четко знают, от прикосновения кого они должны включать сигнализацию. Это понимание не подвергалось никаким сомнениям в моей голове, и только спор, случившийся однажды с одним из Других, заставил меня пересмотреть свой взгляд на этот вопрос. Я сказал Другому, что если он обойдет всю стоянку и коснется каждой машины, я отдам ему свои таблетки, и он сделал это. Я был уверен, что еще на первой машине его остановят Покровители, но ни одна из них не отреагировала на его прикосновения. Позже я несколько дней бродил по стоянке, пока не решился провернуть тот же трюк, что и он. Результат говорил сам за себя. Тогда я понял, что некоторым вещам в своей голове доверять нельзя.       Я не сразу понимаю, что к вою одной сирены добавляется другая, а к ним и третья, и все последующие. Вскоре почти все машины на стоянке, мигая фарами, заливаются громким воем, мне хочется закрыть уши. Становится немного жутко, а в голове сами собой проскальзывают воспоминания, о том, как было страшно прикасаться к машинам, будучи уверенным, что она вот-вот закричит пронзительным воем, в котором так и будет читаться: «Вор, вор!..» Сирены гудят вразнобой, и в этих звуках мне кажется другое слово, ассоциировать себя с которым не очень приятно.       Удивительней всего в этом не то, что машины вдруг ни с того ни с сего повключали сигнализации, а то, что, несмотря на весь устроенный шум, к нам до сих пор не прибежали Покровители, а ведь они всегда очень трепетно относились к своим машинам, объясняя это тем, что автомобиль – слишком дорогая вещь.       Я оборачиваюсь к Визг, и кажется, что она готова присоединиться к хору автомобилей, но Рыбка, держа ее за руку, что-то говорит ей. Мне не слышно за общим шумом, что именно, но почему-то кажется, что если бы слышал, это успокоило бы и меня тоже. Визг смотрит на Рыбку со все большим изумлением, по крайней мере, мне так кажется, потому что глаза ее становятся все шире и шире. Тень дергает меня за рукав, и мне приходится отвлечься, оборачиваясь к нему. Он стоит ко мне слишком близко. Несмотря на весь шум, окружающий нас, было бы просто странно не услышать того, что он говорит, но рот его раскрывается совершенно беззвучно, и на какое-то время это вводит меня в состояние ступора.       — Я т-тебя не слышу, — говорю я ему, отмечая, что свой собственный голос мне слышно. Не просто где-то у меня в голове, а здесь, среди шума около десяти или более машин. Я оборачиваюсь вокруг своей оси, оглядывая всю стоянку целиком, кажется, будто бы это должно помочь понять сложившуюся ситуацию. Мне кажется, что я замечаю кого-то, сидящего в дальней машине, но после наваждение спадает, и я понимаю, что там никого нет. Зато теперь мне чудится шум заведенного мотора, но я не могу понять, откуда он доносится, кажется, что ни одна из машин, окружающих нас, не причастна к этому звуку.       Я снова оборачиваюсь к Тени, но он выглядит не менее удивленным, потом я кидаю взгляд на Рыбку с Визг, и тишина, в которой только вой сигнализации, внезапно спадает, и громкий крик Визг ввинчивается мне в уши. В следующее мгновение она сама зажимает себе рот, как будто испугавшись того, что услышала.       — Надо Грому сказать, — говорит Рыбка, дергая Визг за руки. Ее слышно плохо, так как машины и не думают умолкать.       — Да, — соглашается с ней Тень.        Он молча указывает в сторону дома, откуда к нам уже спешат несколько Покровителей, и только тут меня настигает понимание того, что только что случилось. Мы переглядываемся с Тенью, кажется, ему тоже понятно это Предупреждение.

***

      Кажется, Покровителей уже даже не удивляют эти «выходки». Они выскакивают из дома один за другим, подбегая каждый к своей машине и потрясая ключами. Главный Покровитель появляется на месте одним из первых, глушит свою черную, невзрачную машину, и лишь его появление спасает нас от гнева остальных. Они очень недовольны, глядя на нас с Тенью так, что мне хочется провалиться сквозь землю или хотя бы уйти на четвертый этаж, но я продолжаю внимательно наблюдать за Главным Покровителем, намереваясь узнать, кто же хозяин красной маленькой машинки. Владелица ее появляется чуть позже - невысокая женщина в годах мне определенно не знакома, так что я заключаю, что она могла приехать только из Горящего Города. Интересно, зачем.       — Т-ты видел, как она п-приехала? — шепотом спрашиваю я у Тени, но он качает головой – наверное, она была тут еще до того, как мы были отправлены убирать автостоянку. Я наблюдаю за Главным Покровителем, который, положив руку женщине на плечо, что-то ей говорит. Она оборачивается на нас, глядя не так, как порою смотрят люди Извне, а скорее как делают это сами Покровители. Она садится в свою машину, но явно не собирается уезжать, так как не включает мотор, а Главный Покровитель говорит нам возвращаться в дом. Он даже не спрашивает, зачем мы устроили этот цирк на автостоянке, хотя другие явно хотят знать ответ на этот вопрос. Впрочем, что мы можем сказать? Мне кажется, что Покровители не будут лучше относиться к первой группе после всего случившегося.       Уже в доме, глядя из окна на стоянку, я наблюдаю, как несколько Покровителей выносят из дома какие-то коробки и грузят их в красную машину. Главный Покровитель о чем-то разговаривает с женщиной, а некоторые Покровители продолжают бегать вокруг своих машин, исследуя их на предмет каких-либо повреждений. Я почти уверен, что они ничего не найдут. Мне приходит в голову мысль, что будь Наш Главный жив, я мог бы спросить у него, кто эта женщина такая, и он бы точно дал мне ответ. Главный Покровитель этого делать не будет, уж кто-кто, а он точно не станет играть по чужим правилам и позволять кому-то ставить ему условия.       — Если она сейчас уедет, значит, нам не нужна ее машина, — говорит Жаба, обращаясь, скорее всего, к Грому, который стоит тут же, вцепившись в подоконник.       — Наверное, — предполагаю я, — нам н-нужна машина Г-Главного Покровителя.       — Ты прав, — соглашается со мной Гром. — Надо только выбрать время. Может быть, сегодня вечером.       «Почему вечером?» — крутится вопрос в моей голове, хотя я знаю, что Гром прав – Предупреждения и Знаки всегда символичны. Я опять думаю о том, что мыслю как Наш Главный. Он тоже бы спросил, почему мы решили, что машина нужна именно эта и почему отправляться нужно вечером. Тот ответ, который устроил меня, не устроил бы его – слишком Покровительский взгляд на мир у него был. Я могу радоваться, что еще не потерял понимания правильного хода вещей.       В следующие часы я жду, что Главный Покровитель примчится на четвертый этаж с разносом, но он так и не появляется, его также не видно на ужине в столовой, и мне даже начинает казаться, что его вообще нет в доме, от этого меня пробирает холодный пот, но машина его так и стоит на стоянке, и я облегченно вздыхаю. И все-таки мне кажется странным, что ни он, ни кто другой из Покровителей не то, чтобы не наказывают, а даже не пытаются, как обычно, понять, для чего мы все это устроили, ведь для них нет никого другого. Ведь машины не сигналят сами по себе.       Плюс лета в том, что после ужина не темнеет так, как в другие времена года, и дверь на улицу остается открытой, да и покидать дом некоторым Другим и нам не запрещается. Гром рассчитывает именно на это, но нас ждет неприятный сюрприз – дверь заднего выхода оказывается запертой, а в вестибюле парадного нас встречает Главный Покровитель. Он говорит, что на улице слишком холодно, так что двери уже закрыты. Он предлагает отправиться в круглую комнату на третьем этаже, почему-то решив, что она достойная замена прогулки после ужина.       В этот момент мне становится понятно, почему никто нас не допрашивал о том, что случилось сегодня днем. Покровители ведь далеко не глупые. Почему мне раньше не приходило в голову, что они могут провести параллели, как это сделал некогда Наш Главный, и понять, что то, что случилось сегодня на автостоянке, практически равноценно тому, что происходило раньше в умывалке или в классной комнате? Сделать вывод о том, что после этого может что-то случиться, не так уж и сложно. Похоже, Гром и остальные этого не понимают или просто не думают в этом направлении, мне даже кажется, что у меня паранойя, но выводы на самом деле настолько логичны, что мне сложно с этим не согласиться.       Гром выглядит немного растерянным, но молча разворачивается, и мы идем на третий этаж. Ведь раз уж было Предупреждение, Поиск ничто не может отменить. Ситуация, при которой удастся на него попасть, все равно произойдет, лишь от нас зависит, сделать при этом шаг вперед или остаться на месте, навлекая на себя все новые и новые Предупреждения, которые, как известно (хотя откуда?), не могут предупреждать вечно. Гром с этим согласен, и для него проблемы не существует, хотя мне чудится какой-то подвох. Если прежние утверждения верны, то почему мы сейчас идем на третий, а не на автостоянку?       Мы входим в круглую комнату, и Гром садится на почти пустой диван, потому что Других внутри не очень много, хотя новый телевизор уже повесили, и он работает. Устраиваясь рядом на стуле, я внезапно вспоминаю, что за Знаки преследовали нас до Предупреждения. Я вспоминаю тот день, когда меняли телевизор, я вспоминаю трещину на экране, и что он работал, хотя работать просто не мог. Впрочем, мне ли сомневаться на тему, что возможно в том мире, где я нахожусь? Телевизор, который повесили вместо старого, гораздо больше, хотя бессмысленные цветные пятна на нем мелькают ровно так же, я отмечаю про себя, что хоть что-то осталось по-прежнему.       Со своей внезапной догадкой я обращаюсь к Грому, и он даже подскакивает с дивана, видимо, проведя параллели с тем, что мы сейчас находимся именно здесь.       — Но при чем тут машины? — Спрашивает Граф. Я тоже задумываюсь об этом на мгновенье, но меня отвлекает от этих мыслей Гром, подходящий к нескольким Другим, скучковавшимся у столов в другой части комнаты. Он достаточно громко говорит им, что они должны уйти. Другие смотрят на него сердито и удивленно, видимо, не собираясь двигаться с места. Я могу понять их, ведь круглая комната – их место. Можно на пальцах сосчитать те моменты, когда мы сюда спускались. Вполне логично, что Других удивляет, что Гром грозит им кулаком, намекая на то, что он сделает, если они не подчинятся. Когда к Грому присоединяется Жаба, Другим ничего не остается делать, кроме как покинуть комнату. Драться еще и с Жабой себе дороже, не только потому, что это Жаба, а потому, что она девушка, и от Покровителей за это может быть довольно серьезное наказание.       — Ну и зачем ты их прогнал? — немного недовольно спрашивает Краб. Его я тоже могу понять – жара кончилась, и он отложил костыли в сторону, но это вовсе не значит, что все позади. Если бы Гром затеял драку, в нее непременно был бы вовлечен и Краб, а он вообще не любит драки, в таком состоянии, в котором находится сейчас, тем более.       — Не знаю, при чем тут машины, — объясняет ему и всем остальным Гром свое поведение, — но если в это дело замешан телевизор, то машина Главного нам даже и не нужна.       Он оборачивается на Покровительский стол, замечает лежащий там пульт и берет его в руки, по пути прикрывая дверь круглой комнаты, чтобы никто любопытный не заглянул в самый неподходящий момент. Мне кажется, если действия Грома верны, то сюда никто и не попытается войти. Вспомнить хотя бы внезапно опустевший коридор второго этажа – на моей памяти такое действительно было впервые. Я смотрю на камеру, висящую под потолком и думаю, могут ли Знаки и Предупреждения обмануть ее. Я отрешенно наблюдаю за тем, как Гром нажимает кнопки на пульте управления телевизором, правда, мне кажется, что он сам точно не знает, куда именно надо нажимать. Впрочем, его усилия вознаграждаются тем, что мельтешение цветных пятен на мониторе сменяется довольно часто, чтобы понять, что каналы-то переключать Гром научился. С другой же стороны, не происходит ничего, кроме того, что Гром невольно прибавляет громкости, и шипящий звук, идущий из колонок, начинает действовать мне на нервы. Визг зажимает уши руками и начинает нервно расхаживать туда-сюда. Я с опаской посматриваю на нее и думаю, что если в ближайшее время ничего не изменится, то все может кончиться не очень хорошо.       — Стой! — внезапно кричит Граф и огромным прыжком преодолевает расстояние, отделяющее его от Грома. Он несильно пихает меня плечом, и я, не удержавшись на ногах, падаю на стоящий рядом диван. Граф вырывает у удивленного Грома пульт от телевизора и, кажется, пытается переключать каналы в обратном порядке. Когда он опускает руку с зажатым в ней пультом, я поднимаю взгляд на экран, и удивлению моему нет предела. Лишь один раз в своей жизни я видел на мониторе настолько четкое и осмысленное изображение. Нельзя сказать, что ситуация, при которой это случилось, была приятной, вот и сейчас меня невольно бросает в дрожь.       По сути, рассматривать на экране особо нечего. Перед глазами проносится картинка. Такая, как если бы я находился в салоне машины и наблюдал в окно, как она движется. Эта машина, откуда кто-то невиданный нам смотрит вперед, несется по асфальтовой дороге – она темно-серого цвета, без каких-либо белых полос, как это обычно бывает на дорогах, которые мне приходилось видеть; по бокам ее нет ничего. Точнее, там есть, конечно, земля, но помимо нее только туман, достаточно густой и объемный, чтобы создавалось ощущение, что несешься в густом-густом дыме. Где-то на периферии сознания я понимаю, что фары у машины должны быть зажжены, чтобы освещать путь впереди, но, несмотря на относительную безрадостность и серость местности, вовсе не кажется, что там, где машина едет, темно. Самое странное, что больше ничего не происходит. Неведомый наблюдатель, глазами которого мы видим через экран телевизора, лишь иногда поворачивает голову вправо или влево, но совсем немного, как будто шея у него деревянная или каменная, или моргает. Шум, который я до этого принимал за шум помех, теперь определенно превращается в звук работающего мотора.       Я переглядываюсь с остальными. Гром выглядит сбитым с толку, а вот у Графа, стоящего рядом с ним, на лице такое непередаваемое выражение ужаса, что я невольно пугаюсь, что просто не заметил чего-то действительно страшного. Хотя сама по себе сцена поездки сквозь туман выглядит достаточно мрачно, мне не совсем понятно, какой же ужас в ней может таиться. Знаки были, Предупреждения тоже. Не сказать, чтобы последние Поиски были столь удачны, как два первых. Наверное, Графа пугает именно это?       — Да что с тобой? — удивляется Краб. Судя по лицам остальных, им тоже поведение Графа кажется странным. Меня снова пробирает озноб, когда он приближается к телевизору и осторожно указывает пальцем куда-то в правый нижний угол. Мне приходится встать с дивана и подойти поближе, чтобы рассмотреть то, куда он указывает. Где-то там, в самом углу экрана, можно увидеть отблеск бокового зеркала. Я так и не успеваю понять, что именно увидел там Граф, когда тот, чьими глазами выводится изображение на экран, внезапно поворачивает к зеркалу голову и наклоняется, чтобы его отражение хорошо было в нем видно. Я успеваю заметить только белое лицо с черными глазами, – мне кажется, это не глаза, а пустые глазницы – и почему-то с ярким румянцем на щеках, а в следующее мгновение уже отшатываюсь назад, вздрагивая всем телом. Я падаю обратно на диван, и только секунду спустя понимаю, что это на самом деле не диван, а автомобильное кресло. Еще через секунду становится понятно, что нахожусь я уже не в круглой комнате, впрочем, и машина, где я сижу, не движется.       Напоминает, думаю я, пытаясь бороться с возникшей внезапной слабостью, такой же мгновенный переход в туннели, где, по словам Фокусника, давно и вовсе не по его вине лежит труп Кладовщика. Я думаю, что мне бы пора привыкнуть к чему-то подобному. Тем не менее, все произошло настолько внезапно, что не вздрогнуть в такой ситуации просто было бы странно. И это лицо, которое я видел в самый последний момент… Кто-то еще из той самой «большой семьи»? Я думаю о том, что совершенно не удивлюсь, если и здесь мы встретим кого-нибудь из этих странных длинных людей.       Я обнаруживаю себя на заднем сиденье машины, синтетический ворс покрытия я ощущаю ладонями, по обеим сторонам от меня двери, сзади стекло – ничего необычного, чего бы я не видел раньше. У меня просыпается ощущение того, что я уже бывал в этой машине. Довольно сложно верить своим чувствам, ведь я не знаю, настоящее ли это ощущение, или синдром «никогда не виденного» опять без какой-либо причины дает о себе знать.       Граф сидит впереди, рядом с водительским местом. Кроме него, рядом нет никого. Я даже не успеваю задаться вопросом, где они, когда начинают происходить все эти невероятные события. Так как я сижу прямо за спинкой кресла водителя, мне отлично видно выражение Графового лица, и оно в точности такое же, какое было еще в круглой комнате, когда он заметил на экране то, что не заметили остальные.       Он отшатывается назад первым, заметив кого-то, сидящего на месте водителя, я сдвигаюсь на середину и вижу чей-то затылок, склонившийся к рулю. Фигура на водительском месте не делает никаких движений.       — Это с-скелет? — спрашиваю я у Графа спустя какое-то время молчания и бездействия, так как эта фигура действительно кое-что напоминает, он неопределенно пожимает плечами и наклоняется чуть ближе, опираясь ладонью на приборную панель автомобиля и явно намереваясь рассмотреть фигуру поближе.       — Это мумия, — предполагает он, голос его звучит неуверенно с нотками интонации, словно он спрашивает это у меня, а не отвечает на поставленный ранее вопрос. Я просовываю голову между водительским и пассажирским сиденьем, чтобы взглянуть на мумию, сидящую за рулем, поближе.       Длинный тонкий человек, одетый в черный костюм и невысокий цилиндр, не вызывает сомнений в том, что именно он хозяин этого места. Он не кажется таким высоким, как Фокусник или зеленоволосая Близняшка, но он так же тонок, как скелет, найденный нами когда-то в шкафу. Разве что на этой мумии осталась плоть, хотя она и высохла со временем. Его поза намекает на то, что он как-то просто решил вздремнуть, положив руки на руль, а голову на руки, но так и не проснулся. Я замечаю на его тонких белых пальцах с отросшими неровными ногтями большое кольцо, почерневшее от времени. То самое кольцо, ради которого мы здесь и находимся. Граф тоже его замечает и, неуверенно взглянув на меня, протягивает руку, собираясь стянуть его с мумии. Я наблюдаю за тем, как он осторожно касается кольца и тянет вниз, а оно не спешит так просто соскальзывать с сухой кожи.       Затем происходит нечто странное, на что ни я, ни Граф не успеваем отреагировать вовремя. Рука с кольцом сжимается в кулак, а сама мумия медленно и со скрипом, словно все ее суставы проржавели от долгого и неподвижного состояния, выпрямляется, поднимая голову.       — Посетители? Подождите, я должен продать вам билеты.       Граф вскрикивает и отшатывается назад, надеясь выскочить из салона, но дверь оказывается заперта, Граф дергает ручку, но без толку. Сидя на заднем сиденье, я могу лишь наблюдать, зная, что мои двери тоже закрыты. Человек на водительском месте, похрустывая суставами, сжимает в тонких пальцах руль, смотрит на Графа, жмущегося от него к оконному стеклу на двери.       Я сразу же узнаю этого длинного человека. Он не похож на Фокусника, хотя такой же длинный и угловатый. Зато его лицо мне довелось увидеть совсем недавно в отражении зеркала. Тогда мне показалось, что у него нет глаз, но теперь видно, что это был лишь обман зрения, просто потому что глаза у него маленькие и серые, а вокруг век так обильно намазано чем-то черным, что в полумраке совсем не сложно принять его лицо за череп. Мне остается только гадать, белая ли у него кожа на самом деле или это какой-то грим – яркие алые пятна на скулах только подчеркивают это. По редким седым волосам, выглядывающим из-под цилиндра, я делаю вывод, что он, возможно, достаточно стар. Я ощущаю какое-то трепетное волнение, глядя на него. Старик не выражает сильного удивления, обнаруживая нас с Графом в своей машине.       — На самом деле, — продолжает он, — показывать теперь особо нечего. Этот чертов туман сжег все мои пленки, это единственное, что удалось спасти.       Он машет рукой в сторону лобового окна, и я, наконец, обращаю внимание на то, что находится снаружи машины. Перед моим взором открывается просторное поле, посеревшее и выцветшее в обильном бело-сером тумане. Все его пространство занято автомобилями, и на ум приходит аналогия с парковкой рядом с домом. Машины стоят в полном беспорядке, двери почти каждой распахнуты, и у всех без исключения, кроме той машины, где сидим я, Граф и странный старик, отсутствует крыша. Судя по их состоянию, они стоят здесь уже очень давно. Некоторые покрылись пятнами ржавчины, в некоторых не достает стекол, а зеленая машина огромных размеров, стоящая неподалеку, и вовсе стоит без колес и, кажется, даже сидений – еще чуть-чуть, и из нее прорастет трава.       Но взгляд привлекает даже не это, а огромное подобие сцены, расположенное на достаточно большом от нас расстоянии. Задняя ее стена, судя по всему, играет роль большого телевизора, она показывает все то же – машину, едущую по дороге сквозь туман. Кажется, что этому путешествию никогда не будет конца. Я приглядываюсь к правому нижнему углу, но экран оказывается так далеко от нас, что нет возможности хоть что-то разглядеть. Я думаю о том, что если Гром и остальные тоже оказались здесь – ведь не могло быть иначе! – они, скорее всего, просто оказались в другой машине. Еще я прикидываю, что нет смысла кричать, призывая их на помощь, так как совсем не известно, в каком конце поля они могут находиться.       — Огонь добрался уже сюда, скоро и палатки одной из Близняшек сгорят, теперь-то за ними некому присматривать… — Внезапно говорит длинный человек и пустым взглядом смотрит на экран, тихо прибавляя: — На самом деле, если долго смотреть, можно уловить весь шарм этого фильма.       Руки его лихорадочно шарят по карманам его черного пиджака, но не находят там того, чего искали. Он печально вздыхает, долго и не мигая смотрит на Графа, словно до него только сейчас доходит, что рядом кто-то есть. Граф же выглядит так, словно готов умереть прямо в этой машине. Я могу его понять, мне тоже было бы неуютно находиться так близко к этому странному старику, я могу даже порадоваться своему расположению на заднем сиденье, но потом взгляд старика падает на меня, и он тычет пальцем, на котором надето кольцо, в мою сторону, усмехаясь бескровными тонкими губами:       — Я тебя знаю. Точно, Зеркальщик был тут совсем недавно… Или давно? — он задумывается, как будто это действительно ставит его в тупик, в это мгновение я успеваю переглянуться с Графом. Судя по всему, последнему не нравится это заявление. Понять, кто такой Зеркальщик, удается слишком легко.       — Но все равно, — снова усмехается старик. — Левая Близняшка просила у него пистолет именно для тебя. Будь я проклят, если он не знал, что это ее саму подведет. Я у нее был, — он машет рукой куда-то в сторону, где, кроме тумана, все равно ничего не видно. — Она сгорит в тумане. Такая у них судьба. Правая давно затонула вместе со своим «Шоу», так пусть Левая сгорит. Это логично, верно?       Его смех кажется болезненным. Я смотрю на него, пытаясь определить, насколько он может быть опасен, но он совершенно не производит впечатление противника, да и сожаления о смерти Близняшек, ровно как и ненависти к ее убийце, в его голосе не читается. Как будто ему все равно. Горький смех переходит в кашель, но старику быстро удается его остановить, он смотрит на нас и покачивает головой. То ли возраст дает о себе знать, то ли он пытается таким образом сказать, что отлично знает, для чего мы пришли.       — Вам нужно это, — он с трудом свинчивает с пальца кольцо. — Зеркальщик мне признался. Так и сказал мне: «Смотритель, им нужно будет твое кольцо». Бедняга, Безумие поглотило его раньше всех остальных…       Он смотрит на экран и надолго замолкает, словно что-то пытаясь припомнить.       — Б-безумие? — зачем-то переспрашиваю я, чтобы нарушить сложившуюся тишину. Кажется, старик так сильно уходит в свои мысли, что напрочь забывает о том, что мы находимся рядом.       — Безумие, — соглашается он, снова переключая свое внимание на меня. — Никого нет, посмотри вокруг. Те, кто остался, теряют разум быстрее, чем смерть до них добирается. Сначала с ума сошли Фокусники. Я скажу, что это было логично, разрезание друг друга пополам и метание кинжалов в добровольцев – неблагодарное занятие. У них-то добровольцы кончились быстрее, чем у остальных, — он снова смеется. — Потом Кладовщик заявил, что наступает конец света… Конечно, никто не обратил на него внимания, ведь это и так было понятно, но он решил, что у себя в пещерах он в полной безопасности. Он пытался и меня убедить отправиться туда. Сказал, это наш единственный шанс.       — Мы нашли его скелет в шкафу, — говорит Граф, отмирая от своего ступора.       — Ха, — неопределенно реагирует Смотритель. — Да, я даже знаю, кто бы мог это сделать… Я все жду, когда они придут ко мне. Близняшки их не боялись. Я думал, Правая возьмет свой пистолет и сама отправится к их шатру, но, видимо, ее Безумие не сильно коснулось. А может, коснулось слишком сильно, чтобы заставить ее сидеть под водой и не выбираться на поверхность. Левая не верила, что она умерла по собственной воле. Ее это, в свою очередь, подтолкнуло к Безумию быстрее, чем следовало. Она заминировала всю область своего карнавала, видимо, считала, что убийца кто-то из нас… Ха-ха… Один Зеркальщик знал, что это не так. Он вообще много чего знал.       Старик снова вздыхает, его стеклянный взгляд в который раз упирается в экран огромного монитора, руки с зажатым в пальцах кольцом с силой сжимают руль.       — Я был у него, — продолжает он. — Я вернул ему пистолет, из которого была убита Левая… Нашел рядом с ее трупом. Он не хотел ее убивать, — старик смотрит на нас с какой-то мольбой. — Но она угрожала его плану. Я не был с ним согласен, но тогда у меня еще было много работы, чтобы заморачиваться над его идеями.       — К-какой план? – переспрашиваю я. Во рту у меня пересыхает. Умирающий мир и единственные выжившие, один за другим сходящие с ума? Даже мне это кажется чем-то нереальным.       — Когда умирает что-то одно, — говорит старик, — должно родиться что-то новое. Когда умерли бы мы, пришел бы кто-то, кто должен был вернуть все на свои места. В этом есть смысл. У Зеркальщика была идея. Много потрясающих идей. Безумие воплотило их в жизнь, оно же заставило его верить в невозможное. Его-то уже нет, но начатому делу больше ничего не помешает. Эти силы живут сами по себе, кажется, уже достаточно давно.       — Давно? — эхом переспрашиваю я, чувствуя, что нельзя сейчас позволить Смотрителю замолчать, иначе все самое важное мне не узнать. Я думаю о том, что если Безумие и воцарилось где-то в этом мире, то до старика оно еще, возможно, не добралось.       — Знаки, Предупреждения, — отвечает Смотритель. — Кажется, так их называл Зеркальщик. Он рассказывал мне об этом, сказал, что когда вы придете, вам понадобится это…       Старик снова показывает нам свое кольцо. Я пытаюсь к нему приглядеться, но, кроме весьма внушительных размеров, оно ничего собой не представляет.       — Вы знаете, зачем они нужны? — В голосе Графа слышна надежда, должно быть, такая сильная, что она пересиливает его страх. В одно мгновение я тоже думаю, что получу ответ на этот вопрос, но потом старик начинает хрипло смеяться, и у меня тут же пропадают всякие сомнения насчет того, что эта тайна так и останется нераскрытой.       — Я? — переспрашивает он через смех. — Знал только Зеркальщик, а теперь его нет – он выстрелил себе в голову у себя в кабинете. Эти многочисленные отражения, которые говорили с ним, эти голоса в его голове – Безумие оказалось гораздо сильнее. Может, и было время, когда все это могло умереть вместе с ним, но теперь надежды нет. Я думал, что лучше бы случилось то, что должно было. Мы и так все умрем, какая разница, останется ли после нас хоть что-то?       Смотритель качает головой и снова вцепляется длинными белыми и высушенными годами пальцами в руль. Я еще раз отмечаю заброшенное состояние машин, находящихся снаружи, но вполне ухоженный салон этой. В переднее окно мне видна часть автомобиля, она оказывается достаточно длинной и черной – ничего необычного, таких машин на стоянке дома было много. Я вспоминаю про красную маленькую машинку, и мне не совсем понятно, почему она была Знаком, если вокруг все такое же невзрачное.       Где-то впереди, среди машин я замечаю какое-то движение, и в голове стучит радостная и вместе с тем немного пугающая мысль – это Гром и остальные. Радостная она от того, что они действительно здесь, и с ними все хорошо, а пугающая от того, что Смотритель тоже тут, и пусть пока что он выглядит спокойным, я не могу утверждать, что чуть позже он не станет опасен, как, например, Фокусник или Правая Близняшка.       Граф тоже замечает движение, и хотя нагромождение машин не позволяет точно разглядеть с такого расстояния, кто бы это мог быть, переглядывается со мной, видимо, чтобы удостовериться, что я тоже это заметил. Я киваю ему в подтверждение и перевожу обеспокоенный взгляд на Смотрителя. Тот же то ли не видит, то ли не обращает внимания на кого-то, кто ходит среди машин далеко отсюда. Зная Грома и Жабу, я могу предположить, что они ищут нас с Графом. Вряд ли они быстро до нас доберутся, кричать же отсюда действительно кажется глупостью.       — Он говорил, — продолжает тем временем Смотритель, — что есть что-то мистическое в том, как фениксы возрождаются из пепла. Это, на самом деле, чуть ли не точное описание его идеи, где погибший мир вновь возвращается к жизни.       Мне непонятно, что он имеет в виду и почему сгоревшее должно восстановиться из пепла. Я перевожу взгляд на Графа и вижу, что тот внимательно наблюдает за передвижениями остальных где-то там, далеко от нас.       — Я спросил его, — не умолкает тем временем старик, вертя на пальце свое кольцо, — почему оно должно сгореть, ведь надо неплохо так постараться, чтобы расплавить серебро, но Зеркальщик сказал, что это уже не мои проблемы. Он уже тогда собирался убить себя, я не заметил, иначе бы попытался его остановить. До того момента я еще думал, что он единственный, до кого Безумие еще не добралось. Я достаточно сильно ошибался. Последним из здравомыслящих оказался я. Хотя, — он издает смешок, — откуда мне точно знать? Может, я заблуждаюсь точно так же, как и Зеркальщик? Уж он-то точно не предполагал, что всё это – его рук дело.       — Что з-значит «всё»? — Я даже подаюсь вперед, так желаю знать ответ на этот вопрос.       — Мы бы умерли тихо и спокойно от Безумия, не окажись оно так коварно, заразив разум Зеркальщика мыслями о том, что все еще можно вернуть на круги своя. Это он выдумал «спасителей», благодаря ему вы здесь, в поисках тех вещей, которые явили ему как-то Знаки. Он не рассказывал об этом подробно, не знаю, почему именно мое кольцо.        Он вытягивает руку с ним и протягивает Графу. Тот, смотрящий на него во все глаза, когда он начинает рассказывать о нашей роли во всем этом, отодвигается в сторону, но протягивает ладонь вперед, и Смотритель бросает туда кольцо. Я подумать не мог, что это будет так легко. Граф сжимает кольцо, которое бы налезло на два его (да и моих, наверное, тоже) пальца и пытается еще раз дернуть дверь машины, но та до сих пор заперта и не открывается.       В голове у меня гудит и стучит, мысли скачут в беспорядке, пытаясь как-то осмыслить все то, что рассказал Смотритель. Если во всем виноват Зеркальщик, если это были его идеи, то... Сколько смысла остается в том, что мы делаем? Сколько смысла остается в нас самих?       — Если он умер, — выдыхаю я быстро, — з-зачем это в-всё?        Смотритель оборачивается ко мне, развернувшись всем корпусом, выгнувшись так, как не смог бы нормальный человек. Из-за грима невозможно определить выражение его лица, но меня все равно пугает пристальный взгляд маленьких серых глаз.       — В нем теперь нет никакого смысла, — говорит он. — Как и во мне, как и в еще живых Фокусниках. Безумию уже больше не нужно, чтобы кто-то думал за него. Эти силы, как я уже сказал, живут сами по себе. Все, что придумал Зеркальщик под действием Безумия – теперь неоспоримая правда. Вот почему я отдаю это кольцо. Не мне соперничать с теми, на стороне кого такая власть. И все-таки жалко – этот мир много прожил, надо было дать ему спокойно умереть.        Он качает головой и тянется к ключам, заводя мотор. Звук его раздается в тишине очень громко. Гораздо громче, чем должен был, мне даже кажется, что его можно услышать с любого конца этого поля, заставленного мертвыми остовами машин. Я замечаю, как нервничает Граф, и сам подбираюсь, поскольку мне совсем не хочется ехать куда-то в компании Смотрителя, совсем не хочется уезжать от Грома, от Рыбки, от остальных. Но потом старик протягивает руку, нажимая какую-то кнопку на двери слева от него, что-то щелкает, и двери распахиваются. Граф первым выскакивает наружу, я заторможено вылезаю следом. Двери захлопываются.       Машина, в которой мы находились, снаружи выглядит очень знакомо. Я не знаю, удивляться мне этому или же считать это логичным ходом событий. Я много раз видел, как Наш Главный приезжал в дом именно на этой машине. У нее все так же мигает одна из фар, а на черном боку в одном месте осыпалась краска и видно железо. Графу, похоже, внешний вид автомобиля ни о чем не говорит, хотя это логично – у него не было поводов так близко узнавать Нашего Главного, как у меня.       Смотритель выкручивает руль, разворачивая машину, и устремляется куда-то вперед, быстро испаряясь в густом тумане, только шум мотора, слишком громкого, эхом отражается от него, продолжая висеть в воздухе. Некоторое время мы с Графом стоим и просто смотрим ему вслед. Я размышляю, насколько безумны могли быть слова Смотрителя, ведь, как он верно выразился, откуда ему знать, что Безумие не поселилось у него в голове и придумало все то, о чем он рассказывал?       — И где мы теперь оказались? — нервно спрашивает Граф, оглядываясь. — Смотри, но я не знаю, что там написано, — он указывает куда-то в сторону и вверх. Я слежу за его рукой и натыкаюсь взглядом на большую железную вывеску. Должно быть, раньше она должна была светиться всеми цветами радуги, а круглые лампочки по периметру мерцать. Сейчас же сиротливо зажигается и гаснет одна-единственная буква длинного слова, прочесть которое я, конечно же могу, в отличие от Графа. Слово ввергает меня в некоторый ступор, поскольку мне не совсем понятно, что оно означает.       На вывеске, мигая буковой «н», угловатым шрифтом написано «Автокинотеатр». Я отворачиваюсь от вывески и оглядываюсь по сторонам, внезапно вспоминая, что Гром и остальные должны быть где-то тут. Я дергаю Графа за рукав и говорю ему, что нам лучше найти остальных и уходить отсюда как можно скорее. Я не знаю, о чем он думает, но мои мысли занимает вопрос, как все услышанное объяснить остальным и что в итоге делать.       — А как нам отсюда выбираться? — Граф теребит в руках оставленное Смотрителем кольцо, и я вдруг понимаю, что действительно совершенно непонятно, в какую сторону нужно идти, чтобы отсюда выбраться.       — С-сначала найдем остальных, — неуверенно предлагаю я. Граф кивает, и мы идем в сторону большого экрана, где так и не закончился фильм. Некоторое время мне еще кажется, что Граф начнет спрашивать меня о словах Смотрителя, но, видимо, он сам пытается осмыслить это и, наверное, ждет вопросов от меня.       Спустя какое-то время впереди уже можно различить остальных. Я машу рукой идущему впереди Грому и ускоряю шаг, обдумывая, что сказать на определенно последующий вопрос: «Где вы были?» Я не успеваю на него ответить, потому что тишину, в которой все еще продолжает завывать мотор машины Нашего Главного, внезапно рассеивает жуткий грохот, не похожий ни на что, что приходилось мне слышать в своей жизни. Туман где-то далеко впереди начинает искриться яркими оранжевыми и желтыми всполохами. Пожалуй, Смотритель был прав, вслед за палатками Левой Близняшки сгорит и его автопарк. Гром говорит, что знает, где выход, и поворачивается в сторону экрана, пленка на котором уже медленно начинает тлеть.