Das Spiel

Штефан кладёт на стол записку и тихо, беззвучно выскальзывает из комнаты. «Утренняя пробежка. Скоро вернусь». И смайлик, обязательно смайлик в конце предложения — чтобы оно не казалось излишне серьёзным, излишне чужим, излишне жестоким. Он знает, что Михаэлю не придётся идти на сложные ухищрения — он просто встанет по заранее поставленному будильнику, как и обычно. Как всегда, так, как он видел его десятки, сотни раз. Перед тем, как выйти, он на несколько секунд задерживается перед зеркалом, глядя себе прямо в глаза. Он был бы рад почувствовать хоть что-нибудь, но не чувствует ровным счётом ничего. Он отводит взгляд и направляется в сторону двери. Утренний холод покалывает кожу. Штефан бредёт по тёмным улицам в предрассветном сумраке, шумно втягивая воздух и едва заметно подрагивая. Солнце уже коснулось вершин Пенкена и Ахорна, окрасив их в кроваво-красный, но проулки всё ещё темнее булыжников в мостовой. Он зарывается ещё глубже в куртку и ловит себя на мысли, что, может, это делает его столь незаметным, как ему бы хотелось. Михаэль встречает его на перекрёстке сразу за заправкой. Он стоит, облокотившись на деревянный забор и упираясь кулаками в бока, показывая всем своим видом, что его заставили ждать, а ждать он не любит. Штефан подходит к нему, виновато склонив голову. Он знает, что опоздал всего на пару минут — но он привык. Всё вокруг замерло без движения. Лишь пунцовые лучи медленно ползут вниз по склонам, захватывая всё больше и больше пространства. Безмолвие царит вокруг. Штефан делает шаг вперёд, вставая так близко, что становится неуютно, но так и не поднимает голову. Он чувствует лёгкое прикосновение на своём подбородке, медленное, но уверенное движение пальцев, склоняющее его поднять взгляд. Он повинуется и видит лицо Михи в нескольких сантиметрах от себя. У него нет выбора — разве что придвинуться ещё ближе и поддаться. Колокольный звон зычно разносится по долине. Его рука беспорядочно бродит вверх-вниз по торсу Михаэля, соскальзывая под куртку, касаясь тонкого слоя ткани его рубашки, синей рубашки, которую он стаскивал с него не раз и не два. Он скользит пальцами по холодной коже, покрывающейся мурашками под подушечками его пальцев. Рука Михаэля сползает ниже, и он вздрагивает от прикосновения ледяных пальцев. Ему хочется отстраниться, хочется раствориться в ощущении этого колкого контакта, но сбежать от собственных мыслей не поможет ни то, ни другое. Что, если кто-нибудь, страдающий бессонницей, забредёт на это забытое всеми поле на выселках? Что, если Мариса встанет пораньше и пойдёт его искать? Что, если она позвонит? Что, если. Если. Если Хоровод мыслей в его голове раскручивается, словно спираль, готовая распуститься. Он пытается уткнуться в плечо Михаэля, надеясь, что вопросы уйдут, если он схватится покрепче, если он сконцентрируется посильнее. Увы. Ему хочется спросить Михаэля, не задыхается ли он от похожих вопросов, но слова тонут в его собственном заглохшем стоне. Михаэль смотрит ему прямо в глаза, так настырно, что хочется отвести взгляд, и крепко обнимает его, крепче, чем обычно, будто бы он мог выскользнуть сквозь пальцы, как утренняя дымка, ещё застывшая над долиной. Штефан не смотрит на него, пока они бредут вверх по деревенской улице, не произнося ни слова. Розовый свет, разлитый по косогорам, вторит розовой краске его собственных щёк.