Ебать как я люблю осень

POV Мэддисона Мы так и стояли у входной двери. Дозер что-то там разглядывал в пакете, кроме пива я притащил еще вино и закуску. Усачев рассматривал ковер на полу, а я рассматривал Усачева. Когда с инспекцией содержимого было закончено, Миша вытащил на свет божий бутылку вина и вручил ее Руслану. - На, это вам. Явно для тебя. Я такое не пью. Затем обернулся ко мне. - В общем, я вас оставляю, дети мои, прогуляюсь по району, к Даньке забегу. Мне тут есть с чем скоротать время, - и он звякнул пакетом. - А вы сами разбирайтесь. Свое доброе дело я сделал. А это плата. За добрые дела ведь надо платить. Я хотел было возмутиться, но плюнул на это. Кшиштовский заслужил. Мы с Русланом молча наблюдали за тем, как Миша обувается, берет куртку и открывает дверь. Уже почти переступив порог, он, будто что-то вспомнив, обернулся. - Презики в тумбочке возле кровати. Смазки, уж извините, нет. Закончилась. Но что-нибудь найдете, да? - Нет, блядь, щас в аптеку сгоняешь. Съебал уже! Меня все это веселило. - Ухожу, ухожу. Усачев, помни, у тебя поезд вечером. Но я к тому времени вернусь. Учтите. - Я помню. И мы учтем. Ты только позвони заранее. Сам понимаешь, - ответил Руслан. И типа подъебал. Он отдал мне бутылку вина, а сам стал выпроваживать вяло сопротивляющегося Дозера за дверь. Тот что-то говорил про безопасный секс и «только не на моей кровати, не на моем диване и не на кухонном столе». И, когда я уже хотел спросить, где тогда можно, Усачев закрыл дверь. Мы остались только вдвоем. - Пошли на кухню, - я потряс бутылкой. Вино должно быть хорошим, я точно знаю. Мне об этом сказал консультант. Я выбирал что-то сладкое и изысканное. Все бабы тащатся от такого. И я надеялся, что не прогадал с выбором. Я не хотел, чтобы Усачев пил какое-то говно. - Пошли. Руслан улыбнулся и, наверное, впервые за все мое пребывание в этой квартире посмотрел прямо на меня, а не сквозь. Но как-то рвано, тут же, будто обжегшись, он перевел взгляд на бутылку в моих руках, заинтересовавшись этикеткой или хуй знает чем еще. Как девственница на первом свидании. Пожалуй, проще будет сразу прояснить ситуацию. Мы зашли на кухню. Она была маленькой, но уютной и со всеми удобствами. Из Психодозера вышла бы неплохая домохозяйка. Готовить тот точно умел и неплохо так. Бывало, мы с друзьями собирались у него на квартире. Бухали, снимали какие-то видео для себя на память и ели его стряпню. Мы были молоды и упороты. И я не был геем. Золотые деньки. Пока я открывал бутылку, Руслан искал бокалы. Я думал о том, что должен буду сказать ему. Ведь глупая ситуация получается. Единственное, чем я должен заниматься на этой кухне, как и на любой другой, – это жрать, играть в покер и бухать с мужиками, а не уговаривать Усачева быть со мной. Это же пиздец, до чего я докатился. Я думал о том, что я делаю и зачем это делаю. Но понял лишь одно. Я, блять, слишком много думаю. Я не стал наливать вино, как только Усачев поставил бокалы и сел прямо напротив меня. Смотрел он, само собой, все на ту же ебанную этикетку. Мне уже захотелось ее отодрать нафиг. Но все потом. Сейчас же мы должны во всем разобраться. - Замечу, я не пьян. Пока еще. И не в настроении шутить. Я немного лукавил. Шутить я всегда в настроении, особенно когда так напряжен, как сейчас. Усачев об этом знает, но, тем не менее, он кивнул, принимая мои слова во внимание. - То, что я вчера сказал, было правдой. Блять, сам не знаю, как так получилось. Я, наверное, должен извиниться за все свои скабрезные шутки в твой адрес. Просто ну не могу я иначе, не получается у меня держать язык за зубами. Усачев снова кивнул. Эти слова он от меня уже слышал когда-то давно во времена «Полицейских будней», когда мы пытались выяснить наши отношения и причину моего такого дерьмового поведения. Но сейчас все иначе. Сейчас в моих словах были чувства, которые я не боялся озвучить, как раньше. Ну, почти не боялся. Руслан сам потянулся к бутылке и налил нам обоим. Я даже не притронулся к бокалу. А вот Усачев опустошил свой почти полностью, закусив шоколадом, плитка которого лежала тут же, на столе, видимо, начатая еще до моего прихода. - Хорошее вино, - сказал он. – Вкусное. - Значит, я угадал? Выбирал ведь для тебя. И у меня почти встал от его смущенной улыбки. Той самой, как при нашем знакомстве, когда я протягивал ему теплое дешевое пиво. Я думал, уже никогда ее не увижу. - Спасибо. И это тоже, мне казалось, я больше никогда не услышу. - Я люблю тебя, - сказал я. Улыбка пропала, и Руслан поднял взгляд. На меня он смотрел пристально, разглядывая, будто впервые и, возможно, все еще ожидая подвоха или еще чего. Я все сказал и теперь с чистой совестью залпом осушил свою порцию вина. Оно было приторным. Захотелось закусить чем-то солененьким, ну хотя бы сыром, не шоколадом же. Но вставать и искать хоть что-то я не стал. Мы еще не договорили. - А ты? Что ты мне скажешь? Не просто же так я сюда приехал. Руслан отломил шоколадку и протянул мне. - Будешь? Я помотал головой. Нахуй сладкое. Мне не оно сейчас нужно. И вино нахуй. Усачев, мать твою! Тот лишь пожал плечами и губами прихватил кусочек шоколада, посасывая. Я где-то читал, что шоколад является неплохим афродизиаком. Я не ел этой гадости, но меня уже несло. А Усачев? Он тут половину плитки спорол. Может, нужно больше? Я уже сейчас был готов сгонять в магаз, даже если б тот был за тридевять земель, и купить любого шоколада, какого он только пожелает. Даже готов преодолеть километровую очередь к единственной работающей кассе, при этом не убив старушку передо мной, высчитывающую свою мелочь за сранный пакетик кефира, орущего ребенка и бабу, не прекращающую болтать по телефону. Я бы даже ей не врезал, вот честно. Я готов был на все, лишь бы, блять, Усачев только перестал провоцировать меня и молчать, как студентка на экзамене! И он перестал, будто почувствовав мое напряжение. - Илья, я тоже должен извиниться, - начал он. - Вчера я тебя неправильно понял. Мне Миша потом все объяснил. И я должен сказать, что, ну, если ты серьезно, то я не против, - сказал он этикетке. - Да, блять, - я отодвинул бутылку в сторону. – Я серьезно. Я не шучу. - Хорошо, - он кивнул. - Хорошо? - Да. - Посмотри на меня. Усачев поднял взгляд, еще раз зачем-то кивнув. И я улыбнулся ему. Этого момента, казалось, я ждал всю жизнь. А Руслан, закусив губу, пытался скрыть ответную улыбку. - Блять, - это был Усачев, не я. Он выругался и спрятал лицо в ладонях. А я заржал. Ситуация была действительно напряженной и пиздец какой неловкой. Мне в жизни не было так охуенно и страшно, как сейчас. Причем одновременно. Это та пропасть, в которую мы, кажется, падаем вместе. Мы теперь увязли, как в наркоте, в этом порочном кайфе от полета и страхе от неизбежности падения. Ну и хуй с ним. Главное, вместе, так ведь? Эй, Руслан… - Мы с тобой попали, да? Он кивнул. - Я не гей. Я ни разу… Руслан замолчал, так и не договорив, а я так и не узнал, чего он «ни разу». Видимо все и сразу. Ни разу. - Ты даже не представляешь себе, как я рад это слышать. Это была правда. Блять, я уже почти уверовал в Бога из-за одних этих слов! - И что теперь? Он отнял руки от лица. Оно у него было красным то ли из-за смущения, то ли из-за ладоней. Пусть будет первое. Усачев больше не избегал моего взгляда. И сам смотрел вполне уверено, но как-то устало. А что теперь? Самому знать бы. Я столько раз думал об этом. Что будет дальше? Теперь, получив Усачева в свое полное распоряжение, я мечтал лишь об одном. - Не хочешь поделиться шоколадом? Руслан хмыкнул и пододвинул противно шуршащую упаковку ко мне. Шоколад был молочным. Я отодвинул ее назад. - Не так. Надо отдать ему должное, соображал тот быстро. И вот теперь краснел точно по одной причине. Я чувствовал, что Усачев готов был возмутиться. Ответить чем-то до безумия умным и саркастичным. Но сказал Руслан совершенно не то, чего я от него ожидал. - А как же… Пауза. - Ксюха? Ее имя он произнес скомкано, через силу. Точно так же и я думал сейчас о ней. Через силу. Ксюха – это мое солнце в этой злоебучей задымленной Москве. И греет, и путь освещает. Такая привычная и родная, что я с трудом представляю себя без нее. Мы столько раз расставались и столько раз понимали, что вместе нам все же лучше, чем порознь. Она важный для меня человек. Но я уже сделал выбор. Уже давно, блять. Еще тогда, два года тому назад, сразу же, как только с ним познакомился. Всю ту осень я говорил только о нем, постоянно ссорился с Ксюхой и думал, думал, думал. О том, что с Ксюхой что-то не так. О том, что со мной что-то тоже уже не так. Не так что-то с этим гребанным миром, с этой ебанной осенью. Все уже, блять, было не так! И сейчас я почти уверовал, что единственное, что я должен был сказать Усачеву при нашей первой встрече – это: - Я с ней расстанусь. И все. Может быть, тогда и не было бы никакой осени. - Все еще хочешь сладкого? - Как никогда прежде. Он зачем-то встал, хотя я мог просто перегнуться к нему через стол. Я встал следом и подошел к нему. В такие моменты, наверное, должно тянуть ржать, как никогда. Даже если тебе уже за двадцать и ты уже давно не девственник. Все мы смущаемся в первый раз. Но меня не тянуло, Усачева, видимо, тоже. Он просто стоял, ничего не делал и кусал губы. Я же не знал, куда смотреть: на его губы или в глаза. Я никогда не целовался с парнем раньше. Даже в шутку, даже по пьяни. Я положил свои руки ему на талию, притягивая. Усачев закрыл глаза, стоило мне только слегка коснуться его губ. Они были влажными и, блять, такими желанными. Я ни с кем и никогда не жаждал поцелуя так, как с ним. Он приоткрыл губы, и я углубил поцелуй. Какой-то хрен когда-то из лирических соображений что-то сказал про фейерверки и искры во время лобызаний с любимыми. Чушь все это. Когда я целовал Ксюху, то ощущал лишь какое-то спокойствие и, возможно, нежность, как бы для настоящего мужика это дико ни звучало. С другими бабами и того не было. Поцелуй – это просто некая ритуальная обязанность всех пар. В поцелуях даже нет ничего сексуального, простой обмен слюной. Я так думал. С Усачевым все было иначе. По всем параметрам иначе. И дело не в том, что он был парнем. Может быть, и в этом тоже, черт его знает. Но я балдел только от одной мысли, что целую именно его. Спустя столько лет я наконец-то имею право прикасаться к этим по-девчачьи пухлым губам. И никто больше не имеет права. И не имел никогда. Только я. Я целовал его медленно, крепче прижимая к себе. Он отвечал мне, немного робко обняв за шею. И та сладость, которой он делился со мной, была мне необходима, как воздух. Я сходил с ума. И понимал, что обречен. Я же сдохну без него и без этих поцелуев. *** - И что было дальше? Ты его трахнул? Хован, как всегда, сама прямолинейность. Мы сидели в каком-то обоссанном питерском дворике. На детской площадке кричали и бесились дети, подростки пинали свои портфели вместо того, чтобы пидорасить в школу, вокруг них кружили какие-то малолетние телки, видимо, одноклассницы, и какая-то влюбленная парочка прогуливалась по двору, держась за руки, вызывая зависть и тошноту окружающих. Погода стояла чудесная. Было тепло, пели птички. А я мучался с горлом, все-таки простыл, и оно побаливало. Лишь бы, блять, хуже не стало. Поэтому от предложения Юры попить холодного пивка я отказался. Тот погрустнел, но решил поддержать меня и тоже отказаться от пива. А то с него станется в одну харю бухать. - Не, не трахнул. Просто болтали обо всем, он мне рассказал о своих поездках, фотки показывал, целовались еще, фильм потом даже хотели посмотреть, но позвонил Дозер, спросил можно ли ему возвращаться, прикинь, он, кажись, реально думал, что мы трахнемся. У вас с ним мозг прямо на двоих. Потом проводили Руслана до вокзала. И вот я тут. - Не прошло и дня. Так почему не трахнулись-то? - Отъебись. - Ты что, импотент? - Щас ты у меня импотентом станешь. Хотя, блять, ты уже. - Я сделаю вид, что этого не слышал. Так значит, Усачев импотент? - Да че ты приебался к этому? – я зло посмотрел на Хованского. Вот умеет доставать, как никто. - Ну, блять, чувак, мне же интересно! Я, может, хочу знать подробности, вдруг пригодится, когда мне приспичит совращать педиков. Так что там, почему не трахнулись-то? - Ты совсем поехавший? Так, бля, просто все не делается. Да и почему я должен тебе все объяснять? Это ты же журналы женские читаешь, должен знать, как с бабами сложно. Я отвернулся от Юры, тот вроде даже как-то загрузился от моих слов, заткнулся. Я уставился на группку старшеклассников. Один пацан в какой-то пижонской косухе, в окружении своих братюнь, приебался к одной девахе, которой не повезло отбиться от стада других девах. Девчонка стояла, гордо вздернув голову, не обращая внимания на пацанов. Те гоготали на всю округу. Один, тот, что главный и в косухе, не ржал, хоть и был заводилой. Хованский наконец-то ожил, родив очередной свой ебланский вопрос: - Но ты же хочешь его трахнуть? Я посмотрел на него. - Ты заебал, блядь! Хочу! Но не это сейчас главное. Усачев со мной, ты можешь себе это представить? Вот что действительно важно, а не какой-то там пидорский секс. Я что, сам себе подрочить не смогу? Похуй на секс, с этим разберемся потом. Юра кивнул. - Не дает? Я усмехнулся и вновь уставился на подростков. - Да. Сказал, что я сначала с Ксюхой должен расстаться. - Так ты же все равно собирался? - Бля, чувак, и ты туда же. Это не так просто, понимаешь? Ксюха, она…ну это же Ксюха! - Так и скажи, что зассал. Она хоть знает, что ты тут? - Да, я ей звонил, сказал, что в Питере и что нужно встретиться. - А она? - Сказала, что б я отъебался и больше никогда ей не звонил. Бля, чувак, что она еще могла сказать мне? Естественно, мы договорились. Через два часа она заканчивает с работой, и я должен буду ее встретить. - Вот ту часть про «отъебался» она тебе еще скажет, будь уверен. После того, как ты ей признаешься, что гей. Я не стал поправлять Хованского. Тот должен понимать, что я не гей. Усачев – одно сплошное исключение в моей жизни. Блять, как же мне сейчас было необходимо выпить. Напиться и забыть все нафиг. Деваха, до которой все доебывались парни, резко обернулась, подхватила свою сумку с земли и потопала от ебланов куда-подальше. Ебланы загудели, а тот, что в косухе, схватил за шкирку одного из своих корешей и начал трясти, что-то кричать. Похоже, тот что-то не то ей сказал, из-за чего девка не выдержала и, забив на гордость, срулила домой. - О, драчка, - оживился Хован, заметив ребят. Но драчки никакой не было. Парень, лишь немного потрепав своего кореша, рванул за девкой следом. Та уже довольно далеко ушла. Догнав, он схватил ее за руку, пытаясь остановить. Та вырывалась и шла вперед. А чувак продолжал упорно хвататься за нее. В итоге, смог отобрать сумку. Я уж было подумал, что он щас свалит со своей наживой, но нет. Пацан перекинул ее сумку через свое плечо и зашагал прямо. Той ничего не оставалась делать, как смириться и позволить проводить себя. - Что за детский сад? Он бы ее еще за косички подергал, чтоб вот совсем было как надо. А она что? Въебала бы ему с разворота, чтоб не донимал. Хованский заржал. - Чувак, ты хоть слышишь себя? Ты так же со своей бабой флиртуешь. И только недавно до тебя дошло предложить встречаться. - Это другое. - Естественно, блять, другое! У твоей бабы член! Сука, до конца ведь жизни теперь будет этим донимать. Я прекрасно понимал, что моя жизнь катится к хуям. Вот прям щас я должен буду окончательно ее разрушить. Если я расстанусь с Ксюхой, то всё, дороги назад больше не будет. Она – единственный мой шанс на нормальную жизнь. И сейчас я собираюсь его проебать. Потому что я лучше проебу всю свою жизнь, чем Усачева. - Что ты Ксюхе то скажешь? - Не знаю еще. - Я знаю! Скажи, что нашел себе модель с огромными сиськами и клевой задницей. Ксюха расстроится. Бабы всегда расстраиваются, когда рядом другие красивые бабы. Потом ты скажешь, что пошутил и что на самом деле теперь с Усачевым. Она успокоится, типа могло ведь быть хуже. Все познается в сравнении, мой друг. - Ты дохуя умный, я гляжу. Я взглянул на часы. Уже скоро. - Ну не знаю, бабы любят геев. Может, мне тоже стать геем? Тогда, может, и бабы начнут меня любить. Знаешь, чувак, а я тебя понимаю. Мужики, они намного лучше телок, вот серьезно! Телкам нужны только рестораны, шуба и романтика. И они ж еще пиздец какие капризные, секса от них не допросишься. Причем в попу хрен кто даст. А я, блять, может, анальный секс больше люблю! И я реально лучше бы был геем. С парнем можно в Доту погамать, пивка попить и поговорить всегда есть о чем. Но вот с сексом будут проблемы. Я ведь члены не люблю. Они ж просто отвратительны! И не только чужие, я даже свой не люблю, стараюсь даже ссать, не глядя. Эй, Илья, ты куда? - Мне уже пора. Да, и последнее, что я хочу слышать перед тем, как поеду прощаться со своей гетеросексуальной личной жизнью, это твои словесные эпосы про мужские члены. Поэтому не скучай. - Мог бы и послушать, пидор! И Хован показал мне фак на прощанье. А затем, когда я уже отошел на приличное расстояние, прокричал на весь двор: - Илья, удачи тебе там! И с Усачевым тоже! Трахни его уже, блять! Вот же долбоеб. Он у меня еще получит. Я возвернул ему фак и быстрее свалил с этого двора. А то старушки как-то не очень хорошо стали на меня поглядывать, еще отпиздят своими палками. А те школьники, что были с Косухой, заржали. Стадо дегенератов. Ебать, как меня сейчас все раздражало. Еще эта гребанная болезнь. Горло уже драло и даже вроде немного температурило. Но больше всего бесила природа. Эти болезненно-желтые листья, увядшая трава, грязь. Повсюду одна сплошная грязь. И серое небо. Питер, казалось, состоял только из двух цветов. Он был желтым и серым. Самые дерьмовые цвета, скажу я вам. Когда-то я любил Питер. Когда-то я не был знаком с Русланом. Когда-то в моей жизни все было просто и в ней не было осени. В ней не было любви. И вот как же было заебись. Зазвонил мобильник. Надо же, только вспомни. - Привет, - я улыбнулся. У меня теперь только одна реакция на него. - Ну как? - Только собираюсь с ней встретиться. - Ясно. Тогда не буду мешать. - Руслан, блять! Я сказал, что расстанусь с ней, значит, расстанусь. Все будет хорошо. - Я знаю. Он ненадолго замолчал. - Ты потом куда? - Не к Хованскому, у него там тараканы с человека, я их боюсь. Ты же не дашь меня в обиду, приютишь у себя? Руслан засмеялся. - Правду, значит, говорят, что хозяева похожи на своих питомцев. Или наоборот, уже не помню. Так уж и быть, я сегодня добрый. - Раз уж ты сегодня добрый, может, мне и в аптеку зайти? Ну, ты понимаешь. - Зайди. - Бля, Усачев, и ведь зайду. Я вполне серьезно. - Ну, я тоже. Я остановился. Прохожие, наверное, думали, что я псих какой-нибудь. Только они так улыбаются. Да я и был психом, наверное. Любовь – это болезнь. Это осень. Со всей ее хмурью и говнищем. Но я бы ни за что не променял ее ни на какое гребанное удушливое лето. Это, блять, моя осень. И я буду полным идиотом, если когда-нибудь отпущу Усачева. - Тогда готовься. Если хорошенько подумать, то осень – это же так охуенно!