Я постараюсь не уничтожить тебя

Это хорошо, что у русских утро наступает тогда, когда проснулся. И дело вовсе не в той забавной ситуации, когда ты говоришь кому-то: "Доброе утро" в три часа дня, дело в ощущении будущего, которое ты неизбежно чувствуешь после сна, хоть в каком часу суток он закончился.   Семен проснулся в пять вечера. Пустая кровать, пустая комната... и воздух, наполненный ароматами чего-то вкусного, съедобного и явно мясного. Он точно знает, что в квартире есть еще кто-то. И это хорошо. Он попытался потянуться, а заодно и определить, в какой части тела болит больше всего. Определил. Навыки подъема с кровати так, чтобы не сесть на пятую точку у него имелись - дело за малым. Он перевернулся на бок и буквально сполз на пол, подхватил банный халат, и молча посмотрел на постель, завязывая толстый, махровый пояс. Сейчас впору сказать самому себе, что все, случившее ночью, таки было не сном, удивиться, всполошиться, впасть в панику... Только он все помнил - до мелочей. Так помнил, что захотелось быть снова прижатым к матрасу, чтобы навсегда, пожизненно, чтобы стонать под человеком, который все понимает, которому не все равно... И быть счастливым от этого.   На кухне раздался лязг посуды. Быков действительно дома. Значит, пора. Их разделяет всего несколько метров, но проходя их, Семен обязательно придумает, что сказать Андрею Евгеньевичу. Обязательно... А вот и он. Ставит на плиту большую сковороду, прерывается и смотрит на Семена - и тебе никаких обниманий, никаких зависаний на шее с милым сюсюканьем: "Мой чемпион проснулся!" (кто здесь чемпион - еще надо выяснить). Все настоящее, подлинное, словно этот ток можно потрогать. Да и к чему ненужные нежности, когда ночью они сказали друг другу куда больше - и без слов? Быков зажигает конфорку и наливает в сковороду масло. Лобанов подходит совсем близко и опирается о холодильник:     - Я вчера, когда пришел, думал, вы и на порог меня не пустите. А вы пустили...   Быков задумался.   - У меня срабатывает странный рефлекс, Сема, - ответил он, продолжая возиться с утварью, - стоит мне только увидеть тебя избитым - просто как морок какой-то находит. Готов залюбить тебя до смерти. - То есть, если в следующий раз мы поссоримся, я просто могу прийти побитым, и это подействует? - В принципе, да. Готов ради моего прощения на побои? - Я готов на все. - А может, лучше не косячить вовсе, а? - Не косячить? Это вы сейчас ко мне обращаетесь? - Да нет. К оленю Санта Клауса - до него, пожалуй, легче достучаться будет. - Он наконец поднял глаза на интерна. - Как спал? - Как убитый. - Я тоже. - Разбил на сковородку четыре яйца, небрежно посолил их, сделал огонь совсем маленьким и совсем близко подошел к Семе, запуская за ворот его халата холодную и чуть влажную руку. - Ты молодец. - Да... - интерн засмущался и отвел взгляд - Останешься сегодня у меня, - это больше походило на утверждение, чем на вопрос. - Останусь. - Я уже говорил с Олей, она думает, что ты пришел ко мне с перепоя, что, в общем, правда, в каком-то смысле. С остальным разберешься сам. - Хорошо, - согласился Сема, хоть и понятия не имел, о чем разговаривать с женой и каким образом сообщить ей, что между ними все кончено. - Пицца на столе. Заказал ее зачем-то... Сейчас будут готовы яйца. Не могу начинать день ничем другим.   Лобанов улыбнулся - он ведь тоже большой поклонник поджаренных "не вылупившихся цыплят".   - Что вы сказали тогда Левину, когда он пришел к вам жаловаться? - Сказал, что твое поведение - побочный эффект от одного сильнодействующего препарата, который ты стал принимать после аварии. - И он поверил? - Сначала не очень, но когда я торжественно изрек, что "ты, Борис, единственный, кто может оценить сложность ситуации и понять больного, коим Лобанов в сущности своей и является, как не просто хороший врач, а прирожденный!", он еще и стал порываться лечить тебя от всех твоих недугов. - Да уж, он бы меня вылечил... Здесь вам нет конкурентов, Андрей Евгеньевич. - Хотел бы поспорить, но не могу. Давай, налетай. - На тарелку была выложена ароматная глазунья.     Они ели и все время о чем-то разговаривали. О будущем, о прошлом... О совсем недалеком прошлом, и тогда интерн снова заливался краской, еще больше робея под похотливым взглядом Быкова. А когда с едой было покончено, тот молча подсунул к нему сегодняшнюю газету.   - Что это? - Читай первую полосу.   Семен бегло, полушепотом прочел название:   - "Смерть прокурора: Заказуха или месть любовника?" - Он поднял удивленные глаза на Быкова. - Читай-читай. - "Прошлой ночью в правоохранительные органы города Москвы поступило сообщение о смерти прокурора Северо-западного административного округа Соломакина Михаила Гавриловича, тело которого было обнаружено в его же квартире, расположенной по улице Маршала Катукова. По предварительным данным, причиной смерти стали восемь ножевых ранений, нанесенные кухонным ножом. Труп нашли телохранители прокурора, они же и сообщили о случившемся в полицию. На данный момент Валерий Золотарев и Геннадий Похомцев задержаны для выяснения обстоятельств происшедшего, в частности причин, по которым вышеупомянутые не находились рядом с прокурором, исполняя свои прямые обязанности. Полицией также задержан некий Курлякин Максим Дмитриевич, 28-летний учитель Московской школы искусств № 12. Как показала видеосъемка скрытой камеры, установленной непосредственно у входа в квартиру, именно он был последним из посторонних, кто входил в жилище г-на Соломакина. В мусорном баке неподалеку от дома, где было совершено преступление, был найден окровавленный нож. Исходя из показаний очевидцев, внешность мужчины, выбросившего пакет с холодным оружием, и внешность Курлякина идентичны. Молодой человек уже признался в содеянном, мотивируя свой поступок тем, что, цитируем: "Совсем недавно стал жертвой сексуального насилия со стороны прокурора и, не находя в себе силы пережить случившееся, решился на месть". Сейчас эта версия проверяется. Учителю же грозит лишение свободы сроком от двенадцати до двадцати лет - за умышленное убийство..."   Там было написано еще что-то. Семен не дочитал. Он громко смял газету и уткнулся в нее лицом. - Я не верю... - Знаешь, что самое обидное? Я ведь помню этого самого Курлякина. Он лежал у нас в прошлом году с гастритом. Примерно за месяц до того, как вы пришли. Забитый такой паренек, но талантливый. Разрисовал стену в игровой педиатрии, детям дико нравилось, медсестрички были в восторге... - Правда думаете, что они были любовниками? - Бред. Я думаю только о том, что ему повезло куда меньше, чем тебе. - А как же эта квартира, что под нами?! - спохватился Семен. - Вдруг там тоже есть камеры! - Нет там ничего. Обычный звонок и больше никаких прибамбасов вокруг двери. Да и квартира эта не на него записана была. Даже если и выйдут на нее - ничего не докажут. - Подождите, а ведь и вправду, где были телохранители, когда Соломакина убивали? - Вот это уже вопрос по существу. - Быков закинул в рот кусочек салями, снятый с пиццы. - Неужели подстава..? - Если бы. Тогда и Лелик с Болеком за решетку загремели бы. Мысли логичнее. Попробуй сопоставить даты.   Лобанов задумался, прикидывая что-то в уме: - Не может быть... - он закрыл рот ладонью, поражаясь открывшейся ему картине. - В момент, когда нашего блудливого служителя Фемиды штрыкали ножичком, - Быков утвердительно закивал головой, озвучивая мысли Семена, - его песики как раз били тебя - по его же поручению! - И он остался без охраны... - Совсем на чуть-чуть. Самую малость, Сема! Ты понимаешь? Бог тебя любит! - Меня в последнее время все любят... - Что поделать, ты заслужил. - Он поднялся из-за стола и направился в спальню. - Я сгоняю в больницу, хочу застать Кисегач и оформить тебе отгул! Жди меня дома! - Доносилось из другой комнаты. Сема не отвечал, все еще находясь под впечатлением от новости. - Ты меня слушаешь?! - Да, Андрей Евгеньевич...   Быков снова вернулся на кухню, подошел к Лобанову сзади и уже знакомым жестом взял его за подбородок, утыкаясь носом в шею: - А когда я вернусь, мы с тобой потренируемся общению на "ты", лады? - Лады. - И на его лице расцвела чертовски довольная улыбка.