Минуя жизнь

POV Асс       Я помню… Я до сих пор помню невесомые касания твоих ледяных рук. Помню робкую полуулыбку, несмелые взгляды и едва заметный румянец на щеках. Не могу забыть наше безграничное молчание. Мы всегда были немногословны, когда сидели рядом с закрытыми глазами, представляя нашу вечность и слегка соприкасаясь подрагивающими пальцами. Они дрожали отнюдь не от холода, и мы оба понимали это… Наши тела реагировали друг на друга по-особенному, словно магниты, извечно желающие дотянуться, прижаться друг к другу как можно сильнее, прочнее укрепив свою мимолетную связь… Я помню, как, пробираясь тайком в заколоченную библиотеку ныне покойного месье Патриса, ты со всей трепетностью брал обветшалую книгу с толстым переплетом и бережно стряхивал с нее пыль. Тогда эта пыль, освещенная лучами солнца, проникающими через неплотно прилегающие доски на окнах, переливалась россыпью крошечных алмазов и долго не оседала, как будто находилась в невесомости космоса. И мы вместе с ней. Затем ты раскрывал этот увесистый источник знаний и читал вслух. Твой бархатистый низкий тембр не покидает пределов моей памяти и по сей день. В моменты чтения ты был удивителен. Всклоченные темные волосы, в которые ты то и дело неосознанно запускал руку, теребя непослушные отросшие пряди. Горящие янтарным огнем глаза, взгляд коих скоро метался по страницам, считывая текст. Сведенные к переносице брови, означавшие полную сосредоточенность. Слегка шевелящиеся губы, произносящие лишь подобие слов. На самом деле слова не были нужны. Никогда. Нам хватало взглядов. Они были во многом красноречивее неуместных и нагроможденных речей. Вспоминаю порой, как мы, перелезая через высокий деревянный забор, прятались в саду мадам Агнис, полностью украшенном фиолетовыми маргаритками с ярко-желтыми глазками, словно маленькими вселенными. Иногда позволяли себе угоститься спелыми шафрановыми Голден[1]. И эта, на первый взгляд, чопорная женщина никогда не прогоняла нас, зачастую принося ароматный травяной чай с листьями молодой мяты. Мы проводили у нее большую часть наших свободных вечеров, читая книги из моей библиотеки или же просто прислушиваясь к окружающему миру. Бывало, прильнем к кедру в саду, скрываясь в его тени, одновременно закроем глаза, чуть дотрагиваясь пальцев друг друга, и слушаем. Слушали, как на другой стороне улицы месье Бернанд выгуливает своего устрашающего бладхаунда, вечно лающего и недовольного жизнью. Слушали, как через дорогу в цветочном магазине господин Ланс ровно в семь вечера ругается со своей супругой, каждый раз после ссоры покупая ей белые лилии, видимо, ее любимые цветы. Слушали, как двенадцатилетняя Флави, дочь местного травника и лекаря, распевает новую партию по сольфеджио, и почти всегда не совсем удачную. Мы слушали мир. Слушали стук наших сердец, будто в унисон отбивающих незамысловатый ритм… Я не забыл… Я помню абсолютно все. Я часто вспоминаю, как мы, лежа на прохладной траве, мокрой от росы или еще не до конца сошедшего утреннего тумана, переплетали наши пальцы, судорожно сжимающиеся, будто от волнения, и соприкасались неистово горячими лбами, ловя каждый глубокий вздох друг друга, наслаждаясь ощущением теплого дыхания на коже и тишиной, царившей вокруг нас… Помню, сбегали из дома поутру, до того, как проснется твоя матушка, и направлялись в Дикий Лес. На самом деле так его прозвали горожане за непролазные дебри и высоченные, величественные старые деревья. Однако для нас он никогда не был диким. Для нас Лес был живым. Он словно знал, когда мы прибежим вновь, скрываясь от суеты окружающего мира, и тогда прятал свои особо острые ветви, точно приглашая нас пройти как радушный хозяин. И мы незамедлительно пользовались его гостеприимством. Нашим любимым местом была небольшая поляна — роскошь для столь бывалого густого леса. В ее центре царственно возвышался вековой дуб, а окружало этот клочок свободной земли беспросветное полотно, сотканное из разнообразных деревьев, самыми высокими из которых были голубые ели. Ты всегда возмущался недальновидностью назвавшего их так, ведь на самом деле эти ели были под цвет морской волны. И когда мы, забравшись на самые прочные из веток могучего дуба, которые находились достаточно высоко, наблюдали за плавно качаемыми ветром их нефритовыми вершинами, нам казалось, что именно так волнуется море… Я помню все до мельчайших деталей, Раинер[2] … Помню осенние прогулки с моим отцом. Несмотря на различие наших с тобой социальных статусов, он всегда относился к тебе как к сыну, собственно, как и Аврил относилась ко мне. Осенью отец обучал нас охоте. Ты никогда не любил это занятие, о чем всегда напоминал отцу, на что тот лишь снисходительно улыбался и говорил, что ты слишком мягок душой. Нет. В тебе безусловно был стержень, сила воли и невиданное упорство. Просто тебе всегда претили кровь и убийство. «Он слишком любит все живое, Асс[3], сын мой. Особенно сильно он любит тебя», — как-то полушепотом сказал отец, когда ты отказался стрелять в оленя, обуславливая это тем, что именно он хозяин этого Леса, не мы, пусть его часть официально и принадлежит нам. Но это лишь бумага. Есть еще и негласные правила Леса… Я не забыл, Раинер, я не забыл… Зачастую вспоминаю наши зимние вечера. Когда после нескольких часов езды по волшебному, запорошенному снегом лесу на лошадях: твоей извечной савраске и моей караковой, — мы возвращались домой, ставили своих спутниц в их личные денники и неожиданно задорно вбегали в уже прогретую залу, в которой находился кирпично-красный камин. На ходу снимали с себя мокрую от снега одежду и падали подле огня на пушистый дымчатый ковер, когда-то приобретенный твоей матушкой. Затем выпивали по стакану излюбленного мной молока, также принесенного дорогой Аврил, и кутались в овечье лоскутное покрывало, все время контактируя участками оголенной кожи, слегка прижимаясь друг к другу. Я помню смущение на твоем лице, да и я, что греха таить, старался спрятать пунцовые от стыда кончики ушей… Затем наступали зимние праздники — пора сказок и волшебства. На них мы обязательно находились вместе. Это стало настолько привычным, что вошло в традицию. Такие дни были особенными для нас. Они пахли ароматной хвоей и свежеиспеченным печеньем. Аврил всегда готовила его под Рождество и Новый год, использовала множество разнообразных пряностей и начинок, экспериментируя со вкусом мучной сладости. Самым любимым для меня остается по сей день печенье с кокосовой стружкой, когда-то купленной отцом у испанских путешественников. Ты же любил печенье с шоколадной крошкой. Ты вообще любил все шоколадное. Когда мы, уже нарядив елку, развесив украшения по дому в виде вырезанных снежинок и разноцветных гирлянд, сидели у камина, вытянув длинные ноги, то всегда пили вкуснейший горячий шоколад, приготовленный тобой по собственному рецепту, который никогда не разглашался. Это было самое удивительное время… Самое беззаботное и чудесное… Черт, Раинер... Я помню начало нашей дружбы так же отчетливо, как и все, связанное с тобой. Отец как истинный дворянин обязан был заниматься делами своего имения и местности, приуроченной к нему, посему времени на мое обучение у него не оставалось. Моя мать скончалась слишком рано, ты знаешь об этом, и Аврил наняли в качестве домработницы и моей личной нянечки. Я полюбил ее, словно свою собственную матушку, за теплую ласку, заботу и открытую лучезарную улыбку, которой она одаривала нас с тобой. Когда ты появился в доме, я был категорически против, даже смешно вспоминать. Я ревновал свое личное пространство, и перспектива делить его с кем-то еще меня, мягко сказать, не радовала. Но что поделать, я был ребенком. Никогда не забуду, как через несколько дней взаимного, как мне казалось, игнорирования ты постучал в мои покои, держа в руках стакан козьего молока. Нам было по шесть лет. И ты, чувствуя мое колючее отношение, подошел ко мне, мягко, но тем не менее властно и настойчиво, взял мою по-детски пухленькую ручку и мужественно пожал ее. Не могу вспоминать это без улыбки. Тогда, помню, ты впервые представился: «Рай». Никто в доме тебя так не называл, это было моим особенным правом, которое я лелею по сей день… Ты стал моим личным Раем... Я все еще не забыл тебя, Рай… Я не забыл, как на шестнадцатый год наших жизней ты впервые коснулся моих губ. Обхватив мое лицо одной рукой, нежно огладил скулу, а большим пальцем провел по сухим, обветренным губам и улыбнулся. Это вышло настолько правильным, что никто не посмел бы назвать этот невинный жест чем-то неприличным. В нас не загорелось пламя страсти. Нет. Мы просто знали, что существуем лишь друг для друга. Вот так просто. Это было так же естественно, как дышать. Мы никогда не говорили о любви, не слагали стихов и не пели серенад. Зачем доказывать то, что и так было настоящим и искренним. Зачем кричать о том, о чем мы оба прекрасно знали, стоило лишь взглянут в любимые глаза. Но сейчас я жалею, что не сказал… Сейчас я о многом жалею… Помню, когда нам стукнуло по семнадцать, твоя матушка заболела. Чахотка в нашей местности была редкостью, но все же очаги этой инфекции вспыхивали с завидной периодичностью. Я никогда так не плакал. Почти никогда… Осунувшееся, исхудавшее и чрезмерно бледное лицо Аврил до последнего дня ее жизни украшала улыбка. Она не сходила с ее уст даже после смерти… Мой отец провел последний месяц подле нее, ибо она стала для него самым близким другом, посему он горевал все отведенные ему часы жизни, но ты об этом не знаешь. Не знаешь и о том, что через два года он тоже скончался. Слишком устал, старался уйти с головой в работу, чтобы не думать о гибели родной души, о моем тревожном состоянии, и его организм этого вынести не смог… Но ты ничего не знаешь, Рай…       Надвигалась война[4]. Она была слишком далека от нашего небольшого городка. Военные действия проводились на территории противника — Нидерландов. Именно союз двух королевств — нашего Королевства Франции и Королевства Англии — развязал эту войну, совершенно бессмысленную, как и все войны, кои удосужилось повидать человечеству. Как я и предполагал, она затронула нас лишь косвенно: всех мужчин дворянских кровей отправляли на фронт. Всех юношей знатных родов, начиная с семнадцати лет от роду, призывали служить, воевать не за жизни, а за идею. Я ждал своего письма. Ждал. И где-то на подкорках сознания был счастлив, что не ты ринешься на это жертвенное поприще, где люди — всего лишь пешки под властью Экономики и Политических распрей, где жизнь — всего-навсего бессмысленное право, не действующее в этих границах крови и гари, где судьбы уже давно предсказаны, а решающие ходы уже сделаны… Ты был не того социального уровня. По этой причине тебя не могли отправить на войну, и я благодарил всех Богов за эту милость. Я был благодарен за то, что тебе не грозит опасность смерти. Такой глупой и неоправданной. Я был безумно рад, что ты не станешь участником таких ненавистных тобой убийств. Но мое письмо не пришло… Я помню то утро, когда ты бесследно исчез. После смерти твоей матушки я пребывал в глубокой депрессии, и только ваша с отцом моральная поддержка и присутствие не давали мне утонуть в этом круговороте безрадостных мыслей. Ты всегда был лучом света для меня, всегда… Даже сейчас, Рай… В то утро ты пошел за молоком к нашей соседке мадам Лисет, чтобы взбодрить меня. Я знаю, что это так, потому как ты никогда не любил молоко, а пил его лишь для того, чтобы я не был одинок в своем маленьком увлечении. Но, вернувшись, молока ты не принес. Лишь сказал, что отлучишься ненадолго, и просил пообещать не волноваться за тебя. Я обещал. Обещал, Рай. Но вот уже семь лет прошло с того момента, как я нарушил данное обещание. Простишь ли ты меня, Раинер?       Вот уже семь лет я пишу тебе письма. Письма без адресата. Письма, которые никогда до тебя не дойдут. Это мои дневники. В них я описываю очередной прожитый мной день без тебя. Помнишь, я говорил, что никогда не плакал так, как после смерти Аврил? Это почти так… Ведь даже сейчас, строча очередное письмо, я не могу сдержать слез. Они словно сами просятся наружу. В первый год твоего отсутствия я не спал. Я боялся заснуть и пропустить момент твоего возвращения. Именно тогда я впервые кричал в пустоту и рыдал от безысходности, как пятилетний ребенок. Не сейчас. Сейчас мне уже попросту нечем кричать: голос сел. Я устал от вечно соленых, мокрых щек, но ничего не могу с собой поделать. Прости за это. Вот уже семь лет. Семь долгих чертовых лет я каждый день уповаю на то, что ты распахнешь двери в наш дом, подойдешь и сожмешь меня в объятиях как раньше. Но каждый день моим надеждам не суждено осуществиться. Каждый ненавистный мне день я убеждаюсь в тщетности своих упований. Пока был жив отец, он всячески меня поддерживал, обещал, что через день-два ты обязательно вернешься. Обязательно, Рай… Но ты так и не вернулся. Ни спустя день, ни два, ни даже месяц или год… Я не виню тебя ни в чем. Всего-навсего хочу знать о том, что с тобой все хорошо и ты счастлив. Господи, Раинер, Рай… Я опять испачкал письмо слезами, отчего чернила потекли, и теперь множество букв просто невозможно расшифровать. Очередное испорченное письмо. Очередное письмо в никуда… Я не могу забыть. Я все помню. Все, черт возьми! Было бы легче многое забыть, чтобы никогда больше не страдать, но нет. Ни за что на свете. Ведь воспоминания, связанные с тобой, самые яркие и насыщенные. Я живу тобой. Просто потому, что мы единое целое. Словно один составной механизм… Я хочу помнить твои нежные поцелуи. Они были лишь невинными соприкосновениями губ, но большего нам не было нужно. Мы и так принадлежали друг другу. Всецело. Платонически любили…       Война закончилась уже год назад. Многие не вернулись домой. Впрочем, так бывает всегда. Война лишь забирает жизни, ничего не давая взамен. Эгоистичная и в то же время безвольная. Конечно, Франция вышла победительницей в этом кровопролитном, вздорном и безрассудном побоище, но какой ценой? В данном случае цель никогда не сможет оправдать такие средства. Ни за что. По крайней мере я этого никогда не приму… Все эти семь лет я посещал наш Лес. Он был действительно нашим, ведь казалось, будто Лес давал свое радушное исключительное право находиться в нем только нам с тобой. Подчинялся нам. Как и мы ему. Каждый день я взбирался на ветви повидавшего жизнь дуба. Теперь не приходилось забираться слишком высоко, ведь ранее молодые, низкорасположенные побеги окрепли, вбирая в себя все могущество мудрого дерева. Каждый день я любовался нефритовым морем, все думая и думая о тебе. Лес точно становился более ласковым и печальным с каждым днем, словно утешая меня, словно разделяя нашу общую утрату. Я благодарен ему. Каждый раз на нашей поляне я видел оленя. Наверное, того самого, которого в свое время ты не убил, хотя я не уверен, что это именно он. Просто от таких мыслей мне становится легче. Думается, что это благородное существо приходит скрасить мое одиночество, так же горюя о твоем внезапном исчезновении… Помнишь, тебе всегда нравились мои светлые волосы. Ты называл их пшеничными… Все говорили, что они белые, блондинистые или же русые. Но лишь ты один сравнивал их с пшеничным полем, дающим жизнь миллионам других жизней. Так как я принадлежу к дворянскому роду, отец всегда стриг меня чуть ли не до короткого ежика. Так было принято в обществе, того требовали нелепые и пустые правила этикета. Ты всегда смеялся, глядя на эту причудливую стрижку, но, видя мою стыдливость, ласково взъерошивал мне волосы, целовал в висок и говорил, что для тебя я любой замечательный… Уже семь лет я не обрезаю свои волосы, Рай… Теперь они прикрывают лопатки, доходя до поясницы. Смотрюсь в зеркало и не узнаю прежнего себя. Сейчас мое лицо болезненно-бледное и неимоверно исхудавшее. Былые когда-то дымчатые глаза теперь потухшие, впалые, воспалено-красные и совершенно безликие, ничего не выражающие. Тонкая линия блеклых, сухих и потрескавшихся губ завершает сей образ. Мне кажется, я медленно умираю изнутри. Я жду тебя уже чертовски долго… Может, пора перестать?.. POV Раинер       Ненавижу кровь. Ненавижу ее терпкий металлический привкус во рту. Ненавижу то, как медленно, но стремительно она покидает тело своего обладателя, словно предавая его, обрекая на неминуемую гибель. За что люди воюют? За правду и справедливость? Нет же. Они воюют за мнимую идею, совсем не задумываясь над ее вытекающими. Неважно насколько эта идея воодушевляющая и праведная, она явно не стоит людских жизней. Асс сказал бы так же, я уверен… Асс… Я надеюсь лишь на то, что ты счастлив, надеюсь, что ты забыл меня… Так было бы лучше. Так ты бы не страдал. Ведь если бы узнал, что меня больше нет среди живых, то непременно последовал за мной. Я знаю это, ибо сам поступил бы так же. Пусть глупо. Но это так. Я знаю. Мы знаем. Это наша истина. Помню твое осунувшееся и немного уставшее лицо, когда я уходил. Ты смотрел на меня несколько печальным, но все тем же любящим взглядом. Тогда я видел тебя в последний раз. Никто из нас не знал об этом… Письмо, адресованное тебе, по счастливой случайности, почтальон передал мне, так как мы столкнулись с ним подле порога твоего дома... Перед смертью матушка взяла мою ладонь в свои дрожащие холодные руки, когда мы остались наедине, и умоляющим взглядом просила беречь тебя. Защитить даже ценой своей жизни. Я понял все без слов, так как я решил это для себя уже давно… Ты знаешь, я никогда не вскрыл бы твоего письма, потому что безгранично тебе доверяю. Никогда не усомнился бы. Никогда, Асс. Просто на конверте была чертова королевская печать, и я все понял. Понял, что из-за жалкого клочка бумаги не собираюсь отдавать самое дорогое, что у меня есть. Понял, что этот никчемный листок сейчас может решить нашу дальнейшую судьбу, может лишить тебя жизни. Я вскрыл его, прочел содержимое, сокрытое за плотным конвертом и злосчастной печатью. Прочел и понял, что не позволю тебе умереть. На войне никому нет дела, кто ты есть. Поэтому я решил заменить твою жизнь своей. Равноценный обмен. Это было эгоистичным желанием, и я знаю: ты никогда не простишь меня за это. Зато ты жив. Жив и по возможности счастлив, я надеюсь. Однако прости, что меня нет рядом. Я обрек тебя на обещание, не сумев сдержать его сам. Я не вернусь. Не вернусь лишь потому, что уже мертв. Мне никогда не было так страшно, как на этом кровавом поприще. Люди… Люди не были людьми, они — животные. Жестокие, безжалостные хищники, убивающие даже не ради пищи, а лишь оттого, что им это навязали. Не убьешь ты — убьют тебя. Зверские законы, действующие, пожалуй, не только в пределах свирепой войны. Этим законам подчиняется сама жизнь. Просто война открывает глаза на истинную сущность человека. Вот отчего мне было страшно. Страшно увидеть реальные лица людей… Увидеть свое лицо… Я не мог себя заставить убить кого-либо, а смерть, как известно, не жалеет слабых. Да, я был именно из их числа. Не то, чтобы я боялся убить человека. Нет. В таких условиях, в которые нас окунуло это нещадное время, люди меняются. Совершенно и безвозвратно. Я попросту не смог бы смотреть в твои глаза, заволоченные сизой дымкой, даже не видя в них упрека. Просто не смог бы… Никогда. И за мое тщедушие я расплатился жизнью. Прошел ровно месяц с начала этого бессмысленного боя. Не знаю, как я дожил до этого времени, ведь за столь, казалось бы, короткий срок пало свыше тысячи воинов. Каждый из них сражался за что-то свое, поэтому я не смел их судить, ведь и у меня была цель: защитить самое дорогое. Я видел эти сотни бесполезных смертей: люди ломались, словно куклы, рассыпаясь на части. Вместе с ними рушились и их мечты, надежды, планы на счастливое будущее. Рушилась их жизнь. Это война отбирала у людей все. Хотя, с другой стороны, война была так же под натиском вышестоящих чинов, она вынуждена была быть[5]. Посему истинно будет утверждение, что это люди и их безграничная алчность лишали других людей всего. Замкнутый круг… Был пасмурный апрельский день. Я впервые увидел океан. Сразу же вспомнился наш Лес: нежно колышущиеся верхушки нефритовых елей, приятный хвойный запах жизни. Нашей с Ассом… Это было последнее, о чем я успел подумать… Хотя Франция и одерживала победу, но она была слишком тщеславной. За ее гордыню расплачивались мы. Поступил приказ вступить в битву с одной из эскадр противника, однако после предыдущей победы все свято уповали на удачу и в этот раз. Но они сильно обманулись. Сила противника превосходила нашу раза в три из-за их численности. Никто не мог этого предвидеть. Винить некого. Лишь самих себя… Я увидел Ее. Она плавно шествовала по груде мертвых тел, наклоняясь к ним и опуская ладонью веки каждого. Пепельно-седые волосы в пол, слегка прикрытые глаза, иссушенное лицо, на котором застыло выражение вечной скорби. На Ней не было черной накидки и капюшона, Она не держала в руках косу. Нет. Все было совершенно не так. Ее платье, цвета морозного агата, было испачкано пятнами крови и грязи. Тощие руки слегка дрожали, прикасаясь к безжизненной плоти, плотно сомкнутые белесые губы были немного прикушены. Ее называют совершенно по-разному: La Mort, Morte, Death, La Muerte, Sterben… Но суть одна: Она забирает жизни. Чинной походкой Она приближалась ко мне. Было ли мне страшно? Безусловно. Но не за свою жизнь. Я чувствовал, что если умру, не простившись с тобой, Асс, то не обрету покоя, буду ощущать вину. Вину за то, что причинил тебе боль. Много боли. Поэтому, когда Смерть настигла меня, я не отвел взгляд. Упрямо и настойчиво смотрел в ее пустые амазонитовые глаза, напоминающие наш волшебный Лес или же глубину волнующегося океана. Но она медлила, не подносила свою угловатую сухую руку к моему лицу. — Скажи, за что ты сражался, человек? — неожиданно зашевелились обескровленные губы. Ее голос был тихим, слегка сипловатым, но неистово мелодичным и нежным. — Ради жизни того, кем живу я, — силы покидали мое тело неумолимо скоро, произносить слова становилось все сложнее… — И ради этого ты отнимал ее у других? — в голосе сквозила неприкрытая ирония, несущая в себе, скорее, нравоучительный характер, будто Она говорила с маленьким ребенком, спокойно, не спеша… — Я не убил никого. Не отнял ничьей жизни. Просто не смог, — слова давались мне с большим трудом, посему я перешел на шепот. — Вот оно что… — произнеся это, Она долго молчала, что-то обдумывая, так как на ее лице отразилось некое подобие удивления, если Смерть вообще возможно еще чем-то удивить… Я упорно противился сну, но он был сильнее меня, затягивая в безвозвратную пучину грядущего вечного Морфея. Сознание крупица за крупицей улетучивалось, покидая тело навсегда. Я медленно умирал. — Получается, ты воевал за чью-то жизнь. Значит ли это, что, если умрешь ты, умрет и тот другой человек? — Возможно, — не говорил, лишь прошевелил губами, навсегда смыкая словно налитые свинцом веки…

***

POV Асс       Пушистые лапы еще молодой голубой ели, которую кто-то оставил подле моего порога, я украшал трепетно вырезанными снежинками, посеребренными колокольчиками, шишками, какие смог раздобыть в заснеженном Лесу. Лес… Сейчас он выглядел просто сказочным. Припорошенные белыми ледяными облачками кроны деревьев были будто частями пепельного неба, а их дюжие бурые стволы словно погружали нижнюю часть Леса в таинственный полумрак. Казалось, что стоит только зайти поглубже, скрываясь за могучими туловищами громадных деревьев, как назад ты уже не вернешься никогда, потеряешься, блуждая по колдовскому Лесу. А он, словно играючи с тобой, будет подводить тебя к спасительной тропке, но в самый ответственный момент заливисто засмеется и облапит тебя морозной вьюгой, окончательно сбивая с истинного пути. Но я ему доверял, поэтому мог часами блуждать по его чарующим чащобам, улыбаясь, будто сам себе, говоря, точно сам с собой, но чувствуя, как проказник, одетый в белоснежную шубку, улыбается и ластится в ответ. Поздравлять всех соседей стало традицией. Мадам Лисет, уже в весьма преклонном возрасте, постоянно снабжает меня молоком. В ответ на сей щедрый дар я зачастую дарю ей ценные книги из коллекции моего отца, кои она принимает с замиранием сердца и никак не может нахвалить вдоволь. Флави, уже юная мадемуазель, приносит разнообразные травы, которые используются мной в качестве настоев и ароматных чаев. Ее отец — Аднет — был давним приятелем моего, поэтому всегда отправляет свою дочурку с другого конца города, чтобы передать свой презент. В ответ я угощаю их белыми грибами, которые сумел собрать еще с осени и хорошенько просушить. Владелец цветочного магазина через дорогу — месье Флорентин — радует фиолетовыми маргаритками, кои я полюбил еще там, в саду мадам Агнис, которая, кстати говоря, извечно потчует меня своими небезызвестными голденскими яблоками. Люблю этот предновогодний запах… Запах грядущего чуда… Я заранее ездил на рынок и закупал дров для топки своего камина: сухих ольховых поленьев, так как они лучше всего горят и практически не дымят. Скупал гирлянды и некоторые украшения для дома. Затем набирал множество разных пряностей и вкусностей, чтобы как следует подготовиться к встрече грядущего Нового года… Восьмого уже, да?.. Опять безликая ночь сочельника, который мы обычно проводили вместе. Опять приготовленное уже мной печенье, благо Аврил обучила его рецепту. Опять на двоих. Снова один… От этой бушующей и неумолимой тоски хочется свернуться калачиком и беззвучно рыдать, как рыдают маленькие дети, понимая какую-нибудь ужасную истину, рушащую их крохотный и такой хрупкий призрачный мир. Но нет. В этом году я обещал самому себе, что не пророню слез на зимний праздник, в этот раз буду чтить нерушимые традиции Нового года. А вот эти крохотные капли не считаются, правда? Это всего лишь снег колючими осколками попал в мои глаза. Сиюминутно тру их до покраснения кожи, до того, как предательская жидкость не уйдет с моего лица. Да. Я обещал. В этот раз уже себе. На часах одиннадцать. Я слышу, как за окном радостно кричат люди, поздравляя друг друга со столь желанным и чудесным праздником, как звучат счастливые детские вопли, взрываются хлопушки, привезенные из-за моря кем-то из жителей. Пытаюсь выдавить вымученную улыбку, держа трясущейся рукой стакан молока. Да. Так правильно. Но отчего же настолько тошно? Резко подрываюсь и запираю окно, плотно смыкаю грубые бархатные занавески, полыхающие рубиновыми тенями от огня в камине. Теперь легче. Теперь я не слышу этих возгласов, смеха и щенячьего восторга. Поочередно в дубовую дверь стучат знакомые, дабы поздравить меня и поделиться своей радостью. Я сдержанно киваю, стараюсь улыбнуться, но вижу жалость в их глазах. Не стоит, правда. После я передвигаю мягкое кресло аккурат к камину, на то самое место, где мы обычно сидели на ворсистом ковре вместе, соприкасаясь горячими щеками… Сажусь, опрокидываю голову назад и закрываю глаза. Да. Так и должно быть. Без двух минут двенадцать. Крики ликующих горожан только разгораются, словно лениво потрескивающие поленья в камине. Стараюсь дышать равномерно и спокойно, медленно проваливаясь в тягучую сонную негу, как вдруг меня будит нерешительный стук. Скорее всего это Флави. Она обещала заскочить ко мне во время прогулки с друзьями. Отзывчивая девочка, хотя петь так и не научилась. Про себя слегка усмехаюсь и бреду открывать… POV Раинер       Как по-вашему выглядит вечность? Переплетенные, соединенные белые коридоры? Или же уничтожающая черная пустота? Ни один из ответов не является верным. Вечность — лишь отсутствие времени. Возможно, в реальной жизни ты просидел у обрыва всего каких-то пару секунд, а тебе это уже показалось вечностью. Или же ты посчитал за вечность долгие годы, тянущиеся неумолимо медленно, уступая в скорости даже черепахе. Но все это со временем кончится, и поэтому эти примеры не могут быть вечными. А если бы времени попросту не было? Значит ли это, что не было бы чему и кончаться? Я думаю, что так. Время — обязательная составляющая жизни. Однако это понятие отсутствует для смерти, ведь с момента ее наступления время бесследно пропадает, служа все еще живым. Вот что такое вечность. Это смерть. И, наверное, самое страшное, что может случиться с человеком — это смерть, хотя мне все же довелось встречать людей, считавших ее неким подобием исцеления. Но что стоит считать как факт, я думаю, так это то, что смерть — уничтожающе прекрасна и в то же время беспощадна и непреклонна… Было сложно понять, что все-таки со мной происходит. Я точно знал, что умер, так как отчетливо помнил это. Не мог забыть, как жизнь медленно вытекала из меня вместе с рубиновой кровью. Но в то же время я ощущал себя живым. Вернее, чувствовал свое тело, чувствовал, что существовал. И вместе с этим чувством в душу забрался неприятный комок осознания. Осознания того, что я уже никогда не увижу его лица. Его мягких, податливых губ, сумрачных дымчатых глаз со счастливыми искорками в них, его ямочку на правой щеке, пшеничных волос, пахнущих хвоей нашего Леса… И от этого становилось просто невыносимо. Я вроде и был мертв, но заново умирал раз за разом от понимания этой простой истины. Впадал в испепеляющее разум безумие лишь при мысли об этом… Не хочу. Не хочу, черт возьми!.. Не знаю, сколько это продолжалось. Но все мои мучения прекратились, стоило появиться Ей. И казалось, сама легкость заполнила мое тело, и оно стало совсем невесомым. Казалось, что все проблемы медленно покидали меня, но все равно в груди оставался неприятный, гнетущий осадок. Смерть стояла поодаль с кротким, изучающим взглядом. Она осматривала меня с ног до головы, а потом начала говорить: — Раинер, — я неожиданно для себя дернулся, точно в испуге, от того, как Она произнесла мое имя, но это осталось для Нее незамеченным, — ты знаешь: кто я? — мне оставалось лишь коротко кивнуть в знак согласия. — И ты понимаешь, что уже мертв? — я вновь согласно кивнул. — Ты знаешь, сколько времени уже находишься в Царстве Забвения, Раинер? — Нет, — это все, на что меня хватило, хотя голова просто разрывалась от нахлынувших сплошным потоком вопросов. — Семь лет, человек. Скоро пойдет восьмой год, — она говорила это с совершенно бесстрастным лицом, ожидая моей реакции. А я весь сжался. Семь? Нет, уже почти восемь лет? Господи, Асс, мой единственный… Что с тобой случилось за эту крохотную вечность? Я бы все отдал, чтобы ты был счастлив, все! Видимо последнюю фразу я прокричал уже вслух, потому что глаза Смерти слегка расширились. Но вмиг Она закрыла их и слегка улыбнулась. — Раинер, ты уже отдал за этого человека все. Ты отдал свою жизнь. Но знаешь, я думаю, совершенно напрасно. Ты желал ему счастья, но он утопает в безысходности и обреченности. Он уже отчаялся, опустил руки, но все еще ждет. Скоро восьмой год, понимаешь? — да, я знал это с самого начала, просто надеялся, уповал на то, что ты все же сможешь забыть. Мой Асс… — Давай я тебе покажу, хочешь? Сегодня канун Нового года, все сам увидишь…       Город процветал. От каждого домика тянулись гирлянды, различные новогодние игрушки, украшающие оживленные улочки. Многие окна были расписаны местными мастерами различными елочками, снеговиками, курантами и даже крохотными звездами или снежинками в честь праздника. Люди на улице питали всех своими волшебными эмоциями, вместе радовались счастью, сулившему им в наступающем году. Дети задорно кричали, бегали на перегонки, катались на санках. Кое-где взрывали хлопушки, доставляя всем еще больше веселья и звонкого смеха. Наш Лес был ослепительно-прекрасен. Огни города отсвечивали на заснеженных верхушках нефритовых елей, и создавалась видимость искрящихся, горящих деревьев. В отличие от многолюдного города, Лес хранил молчание и свое размеренное спокойствие. Слегка колыхались вершины, не спеша летел снег, будто танцуя в воздухе с ночными хозяевами — звездами. Все это умиротворяло и одновременно наводило глубокую тоску. Тоску по дому. По моей матушке. По господину Огюсту — твоему отцу. И по тебе самому. Хотелось прикоснуться, дотронуться твоей руки, Асс… Твой дом встретил непривычной холодностью, хотя и было видно, что камин исправно работает даже сейчас, внутри стоит нарядная ель, стол ломится от различных яств, а около двери висит причудливый колокольчик. Здесь чувствовалась печаль. Плотно зашторенные занавески, еда, к которой никто не притронулся, даже твоя поза в кресле у камина — все это угнетало меня, заставляло сжиматься что-то внутри… Ты сильно изменился. Твое лицо сейчас было изрядно исхудавшим и в полумраке казалось неистово тусклым и серым, на нем отсвечивали язычки пламени, совершающие свои хаотичные изгибы. Впалые щеки подчеркивали излишне заостренные скулы. Тонкая линия блеклых губ была искривлена в подобии вымученной улыбки. Былой пшеничный ежик был заменен роскошным, лоснистым, достающим до пояса хвостом. Неестественно тощий, отчего одежда висела на тебе уродливым мешком. Асс… Зачем? Зачем ты себя мучишь? Я сделаю все! Слышишь, мнимый Бог, все, чтобы он не страдал, чтобы был счастлив! Смерть смотрела на меня бесконечно долго. Казалось, Она впала в некий анабиоз, предаваясь своим воспоминаниям, если они у Нее вообще были. Внезапно Ее взгляд устремился к Ассу. Она приблизилась к нему и протянула свою нелепую, я бы сказал, подростковую, угловатую руку: — Хочешь, я заберу его и тогда вы всегда будете вместе? Целую бесконечность, Раинер? — я с ужасом уставился на Нее, немедля перехватил тонкое запястье и умоляюще взглянул в глаза: — Прошу, нет. Не забирай его у меня, — в носу предательски защипало, а ресницы стали смахивать едва подступающую влагу. Только не так. Я не хочу такого «счастья» … — Ты не хочешь быть вместе с дорогим тебе человеком? — искренне удивилась Смерть. — Хочу, но не такой ценой. Совсем не такой. Я хочу, чтобы он жил, понимаешь? Хочу видеть его улыбку каждое раннее утро, когда он просыпается ни свет ни заря и зарывается своими изящными пальцами в мои волосы. Хочу слышать его звонкий смех, когда я вслух читаю ему комедии Мольера[6]. Хочу часами бродить вместе по Лесу, наслаждаясь его умиротворенным великолепием. Хочу ощущать его живым... Хочу наконец сказать ему «люблю», — под конец этой тирады мой голос сорвался. Пальцы неестественно сжались в кулаки, а выпирающие костяшки побелели от сильного натяжения кожи. Смерть смотрела на меня теплым и выразительным взглядом, если таковым можно назвать Ее взгляд. Взгляд Смерти. Я стал невольным свидетелем того, как это хрупкое, но тем временем могущественное существо начало плакать. Непонимающе смотрел на Ее неуместную улыбку и то, как Она неумело смахивает соленые капли. — Я рада. Ты так любишь этого человека, что готов на все. Это такая редкость... Раинер, я хочу подарить тебе подарок, тем более сегодня Новый год. К сожалению, не в моей власти подарить тебе жизнь, но я в силах не отправлять тебя к вышестоящим чинам. Им все равно, кто умрет, а кто будет жить. Они никогда ничего не сверяют, даже если пару-тройку душ бесследно исчезнут. Что скажешь? А что я мог на это сказать? По-моему, ответ очевиден и совершенно предсказуем...

***

POV Автор Ленивыми, шаркающими шажками сонный и совершенно апатичный юноша побрел отпирать дверь навязчивой, но, безусловно, милой девушке. Бесстрастное лицо парня абсолютно ничего не выражало. Он напоминал безмолвную куклу, идеальную в своей загадочной красоте, но пустую внутри, точно из нее вынули последние крупицы несчастной души. Темные глаза были полуприкрыты, даже казалось, что заволочены пеленой забвения. Придерживаясь за стену, Асс не спеша ступал босыми ногами, стараясь изо всех сил не свалиться прямо здесь, около двери. Замок устало проскрипел, будто отчаянно не желал поддаваться настырному хозяину, так неумело использующему его. Дубовые двери неспешно отворялись, словно только очнувшись от своего замечательного зимнего сна. Навязчивый колокольчик протяжно зазвенел, так как не заметивший того хозяин случайно задел его плечом. Казалось, дом оживал от ночной дремоты, заставляя работать все механизмы — составляющие жилища. Как только молодой человек отворил двери, в помещение настырно вторгся леденящий ветер в сопровождении своего спутника — искристого снега, так мягко залетающего в дом. Хорошо Асс догадался накинуть овечье покрывало на плечи, иначе обязательно бы замерз до посинения и покрылся инеем. Безлунная ранее ночь вновь обрела свою хранительницу — огненную, полную, словно раскаленную, луну, и теперь красно-желтый свет падал на верхушки деревьев, крыши домов, на истоптанный снег, лежащий подле ступенек. Асс нехотя поднял глаза и остолбенел. Но отнюдь не от мороза, стоящего сейчас за порогом его уютного, прогретого дома. Он впал в ступор, но спустя каких-то пару секунд начал истерически смеяться, шепча что-то о не покидающих разум галлюцинациях. Вместе с этим неестественным смехом неожиданно заплакал и припал к груди своей иллюзии, нещадно колотя слабыми, немощными кулачками ее грудь. Но видение не исчезало. Наоборот, оно заключило парня в крепкие объятия, прильнуло губами к его лбу и стало выцеловывать кожу, мокрую скорее всего от внезапно охватившего жара. После этого жеста Асс растерял всю свою прыть, окончательно обмяк в крепких руках, опустив свои изрядно трясущиеся конечности, а затем и вовсе обнял мнимую иллюзию. — Я думал, что ты не вернешься… Я думал, что никогда не увижу тебя… — все вторили, словно в безумии, сухие губы русоволосого юноши. Казалось, он бредит, что-то тихо крича[7], не отпуская мальчишескую фигуру из своих цепких объятий. — Раинер… Мой Рай… — Прости, прости меня, Асс… — брюнет подхватил не сопротивляющееся легкое тельце парня и заволок его в дом, не забывая запереть дверь, дабы не впускать мерзлый воздух. — Асс, я должен тебе сказать... — сначала он долго молчал, собираясь с мыслями. Словно целую вечность проверяя пшенично-волосого на умение ожидать и терпеть. Затем Раинер выпалил все: — То письмо, злосчастное и так ненавистное мне письмо забрал именно я и ушел вместо тебя на фронт. Там я и погиб. Вот уже почти восемь лет как я мертв, Асс… Понимаю, звучит как околесица и бессмыслица, но черт возьми, это правда... — сумбурно и слишком форсированно для понимания. Это действительно звучало нелепо и скомкано, словно брюнет упускает нечто важное из своего рассказа, саму его суть, все повторяя неправдоподобные и непроверенные небылицы. Но, к сожалению, было все так, как и сказал юноша. Лицо русоволосого охватила сильнейшая паника. Он загнанно взирал в глаза своего возлюбленного, ожидая услышать от него, что все это шутка. Но спустя некоторое время Асс стал понимать. Его Рай совершенно не изменился с последнего дня, проведенного вместе. Он не подрос ни на миллиметр, его волосы также не отросли. Лицо не приобрело никаких морщинок, даже «гусиных лапок» у глаз, появляющихся от частых улыбок. В сравнении с ним, с Ассом, который изменился от слова чрезвычайно, приобретая мужественные очертания пусть и на исхудавшем лице, Рай был точно таким же, как и семь лет назад. — Значит ли это, что ты пришел попрощаться, Раинер? Стой! Не говори. Ответишь после того, как скажу я, пожалуйста. Семь лет я корил себя за то, что так и не сказал тебе. Рай, — Асс медлил, — я люблю тебя. Безумно. Даже спустя почти восемь лет твоего отсутствия мои чувства не охладели ни на йоту. Люблю, Рай… — тихие всхлипы и нежный шепот, казалось, заполонили то пространство, где жались друг другу два юноши: один — уже мертвый, второй — с практически истлевшей душой. Да, Асс был живым. Но ни у кого, кто знал парня даже самую малость, не повернулся бы язык сказать, что он живет. Этот человек просто существует, бесцельно волоча остаток своей жизни. Он бы потух, если бы Раинер не вернулся сегодняшней ночью, погиб бы изнутри, если бы не его личный Рай. Дрожащие губы, крепко обнимающие руки, судорожно сжимающие одежду брюнета пальцы. Асс беззвучно рыдал. Он сам считал себя слабым и даже жалким, но не мог ничего поделать. Никто не смог бы судить этого где-то все же сломленного человека. Одинокого… — Асс, знаешь, я вернулся навсегда. Находясь в Царстве Забвения — в пристанище душ — Смерть решила подарила нам вечность. А пока ты жив, я буду подле тебя, оберегая, охраняя твою жизнь. А после мы все равно будем вместе. Навсегда, Асс, навечно — брюнет ласково поцеловал своего пшенично-волосого, уже повзрослевшего и изрядно похорошевшего, если не обращать внимания на признаки глубочайшей тоски… — Я люблю тебя. Асс обхватил лицо своего любимого человека холодными пальцами, все еще убеждаясь в реальности происходящего. Затем медленно приблизился к нему, не отрывая взгляда от янтарных глаз. После, уже совершенно расслабившись, прикрыл свои глаза слегка дрожащими веками и ринулся вперед. Их губы соприкоснулись. Обоих обдало жаром, распространяющимся по телу неумолимо быстро, наполняющим каждую клеточку организма огнем. Они слились в своем собственническом, первом страстном поцелуе, нещадно кусая губы друг друга, никак не могли насладиться осознанием такого хрупкого, но, похоже, нескончаемого счастья… Двое… Это их трагичная сказка со счастливым, насколько возможно, финалом. У этих двоих впереди еще целая вечность…