Смейся!

Жизнь — дерьмо. Казалось бы слишком смелое утверждение для подростка, но не для него. К своим пятнадцати годам Багги уже успел неоднократно убедиться в верности этой аксиомы. Возможно, где-то есть счастье и беззаботные деньки. Не здесь. Вокруг только помойка нищего цирка, провонявшая дерьмом, керосином и плесенью. Здесь ничего не поменялось за все то время, что он себя помнил. Глядя в зал во время выступлений, он видел сытых, румяных детишек с накрахмаленными воротничками и огромными цветными леденцами, которые они лизали своими розовыми языками, с интересом глядя на тощих львов и размалеванных клоунов. Они радуются, им смешно. Конечно же, ведь для зрителей клоуны так и останутся веселыми простофилями на манеже. Дети никогда не увидят этих весельчаков пьяными вдрызг, орущими от злости и беспомощности. Не увидят, что под гримом скрываются осунувшиеся от голода и пьянства лица, заросшие щетиной и разукрашенные синяками. Никогда не узнают горьких слез, скрытых за нарисованными улыбками. Глядя на жонглера кинжалами и его прекрасную ассистентку с ослепительной улыбкой, они никогда не подумают, что на арене, будучи живой мишенью, когда весь зал испуганно охает, эта женщина боится намного меньше, чем дома, где ее изобьет пьяный муж за то что она пересолила ужин. Они не видят синяков от побоев, ведь их скрывает блестящее трико. Артисты знают, что женщин нельзя бить по лицу — это портит товарный вид. Такой циркачке не подарят конфет после выступления. А шанс на то, что кто-то из зрителей снимет ее на ночь и даст немного денег и вовсе сводится к нулю. Это гадко, это где-то за гранью морали, но здесь надо выживать. Выживать любыми средствами. Торговлей собой, карманничеством, грабежами домов богатых господ. Багги с малых лет понял, что если он хочет есть что-то помимо объедков, одним цирком не обойтись. Потому по ночам он, как и многие другие циркачи, бегали в город, где всегда было чем поживиться. Это была старая рабочая схема. Главное, вовремя унести ноги, а утром цирк уезжал и ищи-свищи. Не все выдерживают. Иногда актрисы не возвращаются. Матушка Багги также не вернулась утром перед отъездом. Отец ходил на поиски, но вернулся мрачнее тучи, а потом всю дорогу пил, не говоря ни слова. Десятилетний паренек с синими волосами не знал, сбежала ли его мать или же окончила свою жизнь где-то под мостом с ножом в боку. Он даже не знал, какой вариант был хуже: просто стать наполовину сиротой, или быть брошенным родной матерью с этим пьющим ублюдком, который не стеснялся бить за любую провинность. Дождь колотил по ткани повозок, создавал волшебное сияние вокруг ламп, болтающихся на кибитках, размывал грязь дороги, заливал лошадям глаза, просачивался в экипажи въедливой сыростью и скорбным запахом неминуемо надвигающейся осени. Холодно. Изо рта идет пар, покрасневшие руки дрожат. Они жмутся друг к другу в надежде согреться хотя бы немного, но натощак как ни жмись — толку мало. Рядом с синеволосым сейчас тряслись от холода двое пацанов. Моджи и Кабаджи, которых цирк спас от голодной смерти, были мальчишками на побегушках, но детей и эта работа устраивала. Главное, что им разрешили отправиться вместе с артистами и зарабатывать на кусок хлеба. — Эй, Кабаджи, — обратился Багги к худосочному мальчишке с длинными черными волосами, сжавшемуся в клубок, — ты планируешь тут остаться? — Не знаю. Есть, наверное, места и получше, но здесь не так уж плохо. Хуан сказал, что я гибкий. Может, смогу тоже стать акробатом? Было бы здорово. Мне всегда нравилось смотреть на все эти трюки. А тебя твой отец научил ножи бросать? Он здоровский артист, да? Багги безрадостно хмыкнул и взглянул чуть вперед. Статный мужчина с копной смоляных волос и гордой осанкой вел под узду лошадь, мешая грязь высокими сапогами. Сколько было благородства в этой фигуре. Жаль только в душе Джованни уже ничего не осталось. Мама говорила, что раньше он был полковником при дворе. А когда государство пало — ему пришлось бежать. Осел тут, нагулял себе сына и уже не смог двигаться дальше. Наверное, за это он так ненавидел и цирк, и его. — Черт, ну и колотун, — вздохнул Моджи, кучерявый мальчишка, закутанный в тонкую ткань, — как там Риччи, интересно? — Риччи в крытом вагоне с неплохой шубой на себе, — пробурчал Кабаджи, — а нам тут коченеть. — Ты ведь не завидуешь льву? — спросил с улыбкой Багги и потёр кончик длинного носа, из которого постоянно текло из-за очередной простуды. — Сейчас завидую. Очень даже, — вздохнул мальчик и откинул с лица сосульку отсыревших волос. — Бедолага нормально не ел уже пёс знает сколько, ему тоже несладко. К тому же он уже старенький, — покачал кудрявой головой Моджи. — Ну вот пойди к нему, пусть он тебя съест! Что ты так привязался к этой полудохлой кошке? — зло спросил брюнет. — Риччи — не кошка! — вспыхнул Моджи и полез на соседа с кулаками, но Багги схватил его за шиворот. — Кошка, драная кошка, — показал язык Кабаджи, за что получил подзатыльник. — Эй, хватит дурью маяться! — раздался спереди голос одного из циркачей, — Скоро приедем, готовьтесь. Парни высунули головы из-под тканого навеса, когда-то расписанного в фиолетовые и оранжевые полосы, но сейчас изрядно полинявшего и истрепанного постоянным кочевничеством. Впереди виднелась широкая поляна, а чуть дальше вырисовывался размытый дождем силуэт города. Вереница повозок и кибиток замедляла ход, артисты выпрыгивали из своих убежищ и распрягали лошадей. Глухо стучали деревянные молотки, скрипели колеса, дождь звонко барабанил по тканым крышам кибиток. После двухнедельного путешествия цирк вновь разбивал свой яркий шатер. Веселый карнавал несчастных людей.