Смейся!

Чёрт, этого ему еще не хватало! Багги нёсся сквозь извилистые улицы, блестящие в лунном свете прошедшим дождем. В груди болело, ноги отказывались слушаться, но парень не останавливался. Позади погоня. Нельзя, чтобы его поймали. Ни в коем случае. Даже если он и отделается простыми побоями, они могут узнать, что он из цирка, и тогда всей труппе несдобровать. Парень свернул в подворотню, скользнув по камням, ловко заскочил на бочку и, подтянувшись, взобрался на крутую крышу. Щербатая луна смотрела белыми, как у мёртвой рыбы, зрачками на молодого человека, сжимающего в кулаке кожаный кошель и потёртую котомку, и старающегося дышать как можно тише. Вскоре улицу заполнили шаги и голоса — несколько мужчин, запыхавшись, добрались до места, где спрятался циркач. Преследователи огляделись, но не смогли понять, куда убежал грабитель, а потому, смачно ругнувшись, удалились. Багги выдохнул и прикрыл глаза. Где-то вдалеке протяжно завыли собаки, жалуясь на свою собачью жизнь. Артист тоже хотел присоединиться к ним и покричать вдоволь, избавляясь от липкого страха и нескончаемой тоски. Если бы его поймали, у него бы отобрали награбленное и, возможно, сломали пару ребер. А сейчас он отправится обратно, где ждал отец. И это было намного ужаснее синяков и ссадин. От него не скрыться и не провиниться мало, чтобы не получить по лицу. Наверное, Джованни не успокоится, пока не убьёт его. Или сам не сдохнет наконец от пьянства. Парень поднялся на чуть дрожащие от бега ноги и, бесшумно ступая, пошёл в сторону широкого каменного забора, чтобы как можно скорее убраться из стен города, но тонкая подошва заскользила по мокрой черепице и, ударившись спиной о крышу, юноша съехал на брусчатку, задохнувшись от пронзительной боли в копчике. В доме зажёгся свет. Багги ловко перепрыгнул через забор и, чуть прихрамывая, скрылся в темноте, незамеченный кем-либо. Силуэт цирка глубокой ночью выглядел пугающе. Болезненный лунный свет вычерчивал одинокие фигуры, двигающиеся от костра к костру, точно признаки или брошенные владельцами тени. Надломленные линии цветастых вывесок сейчас больше напоминали надгробия. Казалось, что афиши, днем пестрящие яркими изображениями, ночью показывали серые и черные картины боли, страха, одиночества и отчаяния — показывали правду. Черно-белые очертания шатра и кибиток напоминали скорее укрытую тканью мебель в заброшенном доме, где живет только пыль и память о былом величии. Как и здесь, в общем-то. Багги на цыпочках забрался в их с отцом вагончик, надеясь, что Джованни уже спит, но тихий удар толстого дна бутылки о тумбу разрушил его надежды. — Ну что, награбил себе состояние? — слегка заплетающимся языком спросил мужчина, криво ухмыляясь. Багги молча спрятал кошелек и опустился на лежанку, пытаясь избежать разговора. Когда Джованни напивался, общение с ним напоминало встречу с диким зверем — никогда нельзя было быть уверенным, что он не набросится. — Я задал тебе вопрос, пацан. — Я хочу хотя бы иногда нормально поесть, — тихо ответил сын. — Чтобы нормально есть, надо нормально работать, а не заниматься подобными вещами. Тем более, что ты даже в этом, кажется, отвратителен, — хмыкнул жонглер, глядя на разодранную рубаху и расцарапанную спину Багги. — А ничего, что ты сейчас бухаешь на то, что я раздобыл на прошлой стоянке? — не выдержал парень и тут же пожалел о сказанном. Тяжелая рука обожгла щёку, а спину ошпарил ремень. — Черт, надо было мне в дрессировщики идти, — отметил мужчина, несколько раз стеганув сына по спине до того как тот успел выскочить из повозки, — А ну вернись! — Да пошёл ты! — прошипел парень, переводя дыхание и нетвердо ступая к костру, около которого сидели Моджи с Кабаджи и еще несколько артистов. Мальчишки, увидев приятеля, улыбнулись и замахали руками. Багги махнул в ответ и, по возможности спокойно, двинулся к ним, но ноги предательски подкосились и он нелепо распластался на земле. Дети испуганно посмотрели на старшего и поднялись с насиженных мест. Заметив их тревогу, Багги деланно зарыдал, вытирая глаза кулаками и дрыгая ногами. — Ааа! Кто же меня, бедного-несчастного, спасет? Ооо! Как сложно быть богачом, можно ведь поскользнуться на своих золотых запасах! Ах, как это грустно! — парень продолжал валяться на земле, потешно корчась и кувыркаясь через голову. Холодная почва снимала боль с разодранной спины, а за пятнами не видны красные полосы от ударов ремнем. Мальчишки рассмеялись, и парень, еще немного отдохнув от жара, подсел к костру. Мужчины тихо вздохнули, но виду не подали, лишь грустно взглянув на Багги. — Ну что, кто хочет городского провианта? — улыбнулся циркач, вытягивая из сумки пару свертков. Мальчишки потянули руки и закричали наперебой. Дети часто бывали в цирке, но долго не протягивали. Кто-то сбегал с матерями, кто-то оставался в городе, предпочитая нищенствовать там, кого-то уносило оспой или холерой — вечными спутниками бродяг. Его младшему брату было всего два года, когда он умер от пневмонии. Старший тогда впервые увидел смерть и поразился тому, как маленькое беспомощное синее тельце может так сильно пугать. Не хотелось больше видеть такую же сцену. Страшно. Больно. Кабаджи вгрызся в ломоть свежего хлеба и с детским восторгом посмотрел на кормильца. Моджи сделал пару небольших надкусов на своем куске вяленого мяса, а остальное бережно завернул в бумагу. — Ты что, не голоден? — спросил брюнет. — Это для Риччи, — надул губы мальчик. — Как ты надоел с этим львом, — вздохнул Кабаджи, — Чего ты так к нему привязался? — Ему одиноко и страшно. Мне хочется, чтобы у него появился друг, — улыбнулся кучерявый. — Это тебе, придурку, одиноко и страшно. А ему и без тебя нормально, — произнес брюнет, чавкая. — А тебе разве нет? — спросил Моджи. — Нет. Вот в детском доме одиноко. — А страшно? — Дурак. Чего там бояться? — хмыкнул мальчик. — Одиночества, чего ж еще? — опустил глаза Моджи. — Что-то неправильно в мире, где дети говорят о подобном, — вздохнул силач Данте, штопая полосатое трико и дергая подкрученными усами, — Что-то всерьез не так... — Моджи, ешь все. Для Риччи это на один укус, — мягко улыбнулся пожилой сухонький укротитель в драном пальто, но мальчик покачал головой. — Я не надеюсь его накормить. Я хочу показать, что он мне нравится. — Святая Мария, это дитя будет прекрасным дрессировщиком! — Вы думаете? — просиял Моджи. — Ну разумеется. Хочешь, я расскажу, как сам попал в цирк? — О, это прекрасный рассказ, — улыбнулся Данте и укротитель начал свое повествование. Багги поджал ноги и прикрыл глаза, слушая тихие разговоры и протяжный вой где-то в полях. Псы. Одинокие собаки клянут судьбу. Они тоже псы, только выть им не разрешают человеческие законы. Хорошо быть псом. Честно. Понятно.