Помни о жизни

      На крыльце было спокойно и тихо. Гаррет доедал утащенный с общей кухни стейк, Хэнкок сидел рядом и молча курил, не торопя, но и не заводя разговора на посторонние темы.       Страх постепенно сошел на нет, вытесненный стыдом — Джон всегда был рядом и ни разу не дал повода усомниться в себе, поддерживал и помогал выбрать верный путь.       Гаррет жевал и украдкой поглядывал на друга: он выслушает и поможет разобраться, все случится так, как должно. Раньше их мнения почти всегда сходились, а когда нет — Хэнкок раскладывал все по полочкам, и ситуация являлась в новом виде. Нет, он не из тех, кто уйдет сразу, не из тех, кто бросит, не попытавшись разобраться, особенно теперь, когда они так далеко зашли. И в плане приключений с Институтом, и в плане… Гаррет до сих пор вспоминал Джона, прижатого к матрасу — он никогда не видел его настолько открытым. Человека, знающего о предстоящем непростом разговоре, человека со следами ожогов на руках после разгребания завалов, того, кто не подпускал к себе никого так близко. Нет, он не уйдет.       — Ты ешь или на меня пялишься? — Хэнкок даже не повернулся, только фыркнул, выпуская дым в сторону.       — Я всегда на тебя пялюсь, — отставил тарелку подальше, развернулся всем телом, чтобы лучше видеть напарника.       — И как, увидел что-то новое? — вопросительный взгляд, приподнятые брови.       Как не сморозить банальность? Гаррет покачал головой, откинулся назад, опираясь спиной о стену дома:       — Ты не перестаешь удивлять, поэтому я буду смотреть всегда, и всегда видеть «что-то новое».       Джон только махнул ладонью, мол, хватит разводить сопли, а Гаррет продолжил говорить:       — Я нагнал на себя страха из-за этого разговора, боялся начать — все херня. Ты единственный человек, которому можно довериться. Ты всегда был рядом и, надеюсь, поможешь мне и сейчас разобраться во всем этом дерьме.       Джон затушил сигарету в пепельнице, едва дрогнули в улыбке уголки губ:       — Судя по тому, что ты выкроил время оттянуть разговор, и в Сэнкчуари до сих пор не нагрянули синты, ты смог с ними договориться. Возможно, договориться до того самого, что «может мне не понравиться». Думаю, это связано с наймом на работу — новые обстоятельства? Институт нашел, чем переманить тебя на свою сторону? — он говорил спокойно и щурился, вглядываясь в лицо напарника, силясь прочитать по нему, прав ли. — Это не угрозы, ты не похож на того, кого заставляют делать что-то шантажом. Ты говорил: «есть что-то важное, что можно сделать». Никогда не замечал за тобой какой-нибудь мерзости, даже под хорошей дозой, не тот ты человек. Поэтому не думаю, что все так трагично.       Очередной укол совести. Все это время Джон шел рядом, отлично зная, с кем идет. Он и сейчас это знал и вел себя как старший. И все это терпение, все видимое спокойствие оттого, что он верил в Гаррета, как в человека.       — Я бы не удивился, если бы ты сейчас сам рассказал, как все было, — хмыкнул, но от сердца отлегло. — К Нику в напарники не пробовал?       — Я уже выбрал напарника, не люблю распыляться, — Джон потянулся, коротко двинул кулаком в плечо. — Не виляй, я устал ждать.              И Гаррет начал рассказ.       Раскачаться было тяжело, потому говорил он неторопливо, подбирая слова и стараясь излагать все максимально последовательно, не меняя события местами.       Джон слушал молча, прикурил новую сигарету, и еще одну, только забывал затягиваться, то и дело стряхивал тлеющие столбики пепла на пол. Телепортация, встреча с охраной и начальником БРК. Гаррет не забывал отмечать изначальное отношение персонала, людей и синтов, по большей части нейтральное, иногда окрашенное недоверием, в случае с Айо, а иногда — сдерживаемым интересом и настороженностью. Он коснулся и встречи с мальчиком-синтом, не торопясь рассказать, что это был не настоящий Шон — Хэнкок должен был узнавать все в том же порядке, что узнавал сам Гаррет. Гуль только щурился и слушал, будто снова прочитал мысли и не поверил, а быть может, Гаррет просто слишком скомкал этот эпизод, чтобы проницательный Джон не заподозрил неладное. Он вмешался в разговор только раз, спросил вдруг:       — Там были деревья? Большие. И вода каскадом.       Гаррет замешкался, кивнул, как во сне, и Джон опустил голову в ответ, странно, едва заметно улыбаясь своим мыслям.       — Ты говорил это ночью, — пояснил он. — Я думал тогда, что мне кажется.       Думал, что кажется? Гаррет помнил его взгляд, помнил, как гуль цеплялся за плечи и казался призраком самого себя. Он, под мед-х, думал, что все это приход? Гаррет бы так и пялился, пришибленный осознанием, если бы Хэнкок не ткнул в плечо:       — Рассказывай дальше, — кажется, ему самому было нелегко вспоминать.       Он замешкался, но продолжил, постепенно возвращаясь в ритм рассказа: и про отчет из сто одиннадцатого, и про ту схожесть с директором, что не приметил раньше.       — Я подумал… черт подери, Джон, шестьдесят лет, это же две моих жизни, — уставился на напарника, силясь прочитать его реакцию, но тот все так же въедливо смотрел в ответ, как в душу забирался. — Он не доверял мне, я ему. Но я добрался туда, и он следил за мной все это время, проверял и позволил прийти. Думаю, позволил еще с той стычки с Охотником. Или, нет, раньше, когда выпустил из Убежища. И я не могу его винить, потому что это понятно. Нет, правда. Можешь считать меня больным, но я понимаю, почему он это сделал. А если бы я оказался ублюдком? А если ублюдком, который положил и на мертвую жену, и на пропавшего сына? Что, если бы оказался слабаком? Я бы и сам себе был такой не нужен, и уж точно не нужен ему. Он жил без меня все это время, жил настолько мощно, что из украденного для экспериментов младенца вырос в директора Института, которого все там чуть ли не на руках носят. И этот человек сказал — впереди много работы, и предложил присоединиться. И вся эта… вся эта дорога, дерьмо, что пришлось испытать…       Гаррет замялся снова, нервно облизывая губы:       — Все то, через что мы с тобой прошли, вместе… Он знает, что меня ждали друзья. Кое-кто, благодаря кому я добрался до него. Дал время, отпустил. И я торопился к тебе, потому что хочу пройти этот путь вместе, до конца. Так, как уже было все это время.       Они молчали довольно долго: Гаррету необходимо было услышать реакцию Джона на рассказ, а тот, видать, переваривал услышанное, и выглядел не напуганным, не злым, но очень сосредоточенным, будто увидел сложную задачу, которую надо разрешить.       — Я просто пытаюсь понять, как тебя можно использовать, исходя из изложенного, — Хэнкок предупреждающе поднял ладонь, но Гаррет и не думал вскидываться на такое, совершенно логичное, предположение. — Ты тот, кем и заявлялся, хороший боец. И если отчет о сто одиннадцатом не ложь, если все, что сказал директор — действительно правда… Что ты собираешься делать?       — Сначала скажи, что думаешь, — Гаррет не произнес «пожалуйста» вслух только потому, что знал, Джон понял, насколько это важно.       — Что? — гуль рассеянно коснулся пальцами лба, едва заметно нахмурившись. — Я хочу понять, откуда идет угроза, но не понимаю.       Хэнкок подобрался, подтянул к себе ноги, разворачиваясь к собеседнику всем телом и, осознанно или нет, водил пальцами по полу, иногда постукивая по половицам, отмечая особо важное в своих словах:       — Очевидно, Институт действительно в тебе заинтересован. Зачем? У них наверняка есть определенные наземные операции, для которых нужен специальный подготовленный человек. Не наемник, не кто-то чужой, кого можно переманить на сторону. «Свой», пусть только по крови. Тот, кто решал невероятные задачки ради призрачной надежды на встречу с сыном. Доказательство особого семейного отношения. Вот что я думаю. Еще я думаю — как это повлияет на Содружество? Что за планы, в которые тебя хотят втянуть? Из твоего нынешнего окружения Институт может быть заинтересован… разве что Подземкой. Минитмены? Не смешите меня, добропорядочные фермеры, отстреливающие рейдеров. Мэр Добрососедства и наш славный городок? Едва ли, заменили бы меня синтом, и вуаля. Думаю, создать синта-гуля куда проще, чем копать через тебя. Но даже для Подземки все равно многовато чести. Конечно, до них могут добраться походя, твоими руками. Но здесь явно что-то объемнее. Не выходит у меня двойное дно найти, никак не выходит. Так что, вероятно, здесь все по-честному, насколько могу судить с твоих слов. И еще, — он потянулся, обхватывая ладонь Гаррета, сжал, не отводя взгляда от лица. — Абстрагируясь от Института… Я рад, что ты нашел сына и увидел все своими глазами. Вопрос в том, счастлив ли ты теперь?       Внимательный взгляд, пальцы, крепко сжимающие ладонь.       Откуда в нем это? Столько наблюдательности, способности понять другого? После его рассказов о гулях, после революции, после наркотика, изъевшего все тело, и огромной боли, источившей душу? Кто угодно бы сломался.       Гаррет переводил взгляд с глаз на ладонь и обратно, и то, что сорвалось с языка, было, наверное, не тем, что ожидал услышать Джон:       — Я впервые встречаю кого-то вроде тебя, — и понял, что никак не сможет расшифровать свои слова, подобрать точное описание. — Серьезно, я говорю все это дерьмо, а ты волнуешься за меня. Счастлив я? Я жив, и жив благодаря тебе, и это та штука, которую я не хочу менять, в смысле… я не собираюсь садиться тебе на плечи и быть обузой всю жизнь, нет конечно, я про то, что, черт… я столько раз был готов свернуть, и тут всегда рядом оказывался ты и делал или говорил что-то, что ставило все на свои места.       — Это не про счастье, — Джон слабо улыбнулся, мягко разжимая пальцы, высвободил ладонь, коротко хлопнул по колену Гаррета. — Вот какая штука: Институт хочет тебя, но что до остальных из твоего окружения? Что до основных сил Содружества и планов по отношению к простым жителям? Верно понимаю, в общий план тебя еще не посвящали?       — Верно.       — Мне вот что не нравится: отношение к жителям Содружества. Что нам ожидать? Учитывая убийства, подмену людей синтами… Трудно доверять кому-то с таким послужным списком.       — Трудно, — Гаррет кивнул, упираясь локтями в колени. — Два момента. Начнем с простого, и, сразу говорю, я не пытаюсь выгораживать. Но кто из больших группировок смог удерживаться и развиваться, не пролив кровь? Одни убивают чтобы выжить, другие — от страха, а после не могут остановиться, третьи — ради идеи. И если мараться, то за идею. Вопрос в том, за какую. Нельзя воротить большие дела и оставаться чистенькими. Помнишь, ты сам говорил, слишком много хороших людей не хотят пачкать руки. Я предлагаю запачкаться. Влезть во все это, поковыряться, повернуть так, как надо, — Гаррет говорил, подавшись вперед, неосознанно копируя позу Джона. — Согласись, такого крупного игрока, как Институт, лучше держать максимально близко. Хотим мы того или нет, но они обладают внушительной силой, и я говорю не только про Охотников и боевых синтов… их лаборатории. Я видел совсем немного, мельком, но даже это впечатляет. Они занимаются производством в то время, как большая часть населения здесь, на поверхности, использует созданное пару сотен лет назад. Конечно, есть что-то, сделанное после большой войны, но масштабы, масштабы совсем не те. Институт — ресурсы и огромный потенциал. Но они все там… лабораторные. Знаешь, некоторые, пусть и были вежливы, на меня смотрели, как на что-то опасное, неизведанное, чуждое. Они совсем не знают внешний мир изнутри, и на поверхность сами выходят очень редко. Они не подпускают так близко никого, последним был Келлог, но у него была четкая роль наемника, по сути, это был чужак на их территории. У нас есть козырь – Шон, еще непонятное мне полностью предложение работать вместе. Возможность стать «своими». Это же шанс, понимаешь? Шанс изменить что-то. Повлиять на них изнутри, на их мнение о поверхности, на какие-то решения в операциях. Даже если действительно готовится что-то глобальное — лучше быть там и знать, что это.       Гаррет разогнался, страх говорить исчез — Джон каждым своим словом доказал готовность строить диалог, и это прибавляло сил:       — Я далек от мысли о том, что все непонятное надо уничтожать. Нет, непонятное надо понять, и, если из него можно вытащить что-то действительно полезное, вытаскивать. Действовать. Я так же далек и от иллюзий о том, что нам удастся, щелкнув пальцами, установить мир во всем мире, быстро и безболезненно. И здесь мы подходим к сложному моменту.       — Жертвы, — Хэнкок криво ухмыльнулся. — Вопрос в целях и жертвах. Насколько ты готов ради какой-то идеи убирать несогласных.       — Они все равно будут, и жертвы, и несогласные, — Гаррет размял затекшие запястья, сжал и разжал пальцы. Все тело вдруг показалось задеревеневшим, захотелось разогнать кровь, но надо было не дергаться и говорить дальше. — Ты же помнишь это, с Добрососедства. Тот парень у ворот, Бобби, Вик. Да-да, Вик и его ребята в одном списке с остальными. Потому что среди несогласных будут и ублюдки, но могут оказаться и вчерашние соратники.       — Вчерашние соратники, говоришь? — Хэнкок уставился на него, не мигая. — И как далеко ты готов зайти?       — Нет! Нет-нет, ни хрена подобного! — догадка была ударом ниже пояса, и Гаррет чуть не подскочил на месте, заговорив слишком торопливо и громко. — Даже мысли такой не… Я не собираюсь жертвовать тобой ради сколь угодно великого дела. Я скорее сам под пулю встану. Нет. Никогда, ни при каких обстоятельствах.       — А Фаренгейт? Гарви и минитмены, Подземка, что насчет них? — Хэнкок провел пальцем по половице, ведя линию между ними и прерывая на половине. — Я хочу знать границы.       — «Своих» — никогда. Ни Фаренгейт, ни Гарви с его ребятами. Подземка мне не нравится, я не могу их понять, но надеюсь с твоей помощью решить этот вопрос. Идеально — без потерь, или хотя бы с минимальными. Я не… я не маньяк. Я все тот же.       — Власть меняет людей, — Хэнкок щурился, смотрел чуть искоса, и Гаррет чувствовал, что что-то внутри натянулось до предела:       — Тебя разве изменила?       — Я ушел за тобой, когда почувствовал, что ожесточаюсь.       — У тебя была Фаренгейт, на которую можно все оставить. Да и как — «оставить»? Ты все равно с ней, и каждый раз по возвращению в Добрососедство вы обсуждали дела города часами. Так что не ушел до конца, но остался собой. Власть все еще твоя, тебя помнят, любят, но и боятся тоже, как сильного. Я не знал тебя раньше, но знаю сейчас, и рассказываю все это именно потому, что считаю самым близким из всех, а я точно не смог бы считать близким ублюдка и маньяка.       — Ха, — Джон хмыкнул, поднимаясь на ноги, и пошел в дом, взмахом ладони позвав за собой.              Он ушел в гостиную, выставил из-за тумбы ту самую картину Пикмана, которую Гаррет когда-то приволок домой, поставил ее впереди, оперев о стену, и уселся на диван. К чему это? Гаррет сел рядом, плечо к плечу, близость и тепло, исходящее от Джона, позволяли хоть немного расслабиться. Этот разговор, конечно, был непростым, но и не таким страшным, как казалось раньше.       — К слову о близких маньяках, — Джон рассматривал картину, Гаррет только скользнул по ней взглядом: он прекрасно помнил ее и без рассматриваний, каждый размашистый мазок, одинокую фигуру, застывшую на черном троне то ли на фоне красного заката, то ли взрыва и крови. Притащив картину в Сэнкчуари, он просто отвернул ее к стене, не желая больше видеть, но и не в состоянии выкинуть или сжечь.       — Я нашел эту картину, пока ждал тебя, смотрел и думал, что ты в ней нашел, раз даже забрал сюда? Помню, как ты притащился с ней, с безумными глазами, я тогда разозлился. И мазня мне эта не понравилась, она и сейчас не нравится, но по другой причине, — гуль уже привычно закинул ноги на столик. — Вот что может стать с человеком, превратившимся в тирана. Одиночество и разрушение, закат и человека, и мира. Я боялся стать таким. Ты боишься стать таким. Поэтому взял, верно?       Гаррет повернулся, упираясь взглядом в лицо друга. А тот продолжал, скользя по картине взглядом:       — Никогда не замечал за тобой тяги к власти. Нет, ты не за тем хочешь в это влезть, — он замолк и повернулся, и на доли мгновения Гаррет снова увидел этот его редкий «особенный» взгляд, добрый прищур, мягкую улыбку.       — За тем же, за чем ты полез к Вику, — Гаррет опустил руку за плечами Хэнкока, опираясь о спинку дивана. — Я раньше даже не думал об этом, я вообще не знал, чем хочу заняться после того, как найду сына. Я просто знал, что хочу быть с ним и с тобой. А теперь жизнь подкинула мне ответ. Шанс. Я жил в прошлом, я знаю, что к нему невозможно вернуться и не надо даже пытаться. А люди, рожденные в настоящем, почему-то упорно хотят сделать все как до войны. Они же не видели это «до войны», это настоящее дерьмо — попытка все вернуть. Люди считают, что мир разрушен, — Гаррет перевел взгляд на картину, — а мир, как долбаный Феникс, из радиоактивного огня родился заново. И мутации, мертвые земли, радиоактивные дожди — это новая норма. Жизнь приспосабливается и развивается. Но зачистка от дряни нужна. Тут-то и надо поработать уборщиками. Но и кроме уборки…       — Разогнался ты, — хмыкнул Джон. — Только пригласили поработать с сыном, а планы на всю катушку.       — Чем черт не шутит? — Гаррет негромко хохотнул и, подумав, завалился на бок, укладывая голову на бедра Джону. Вот так говорить было совсем легко, без преград, физически ощущая близость. — Уже на старте надо знать и рассчитывать, насколько далеко полезешь.       — Разумно, — Хэнкок опустил ладонь на лоб напарника, поглаживая кончиками пальцев. — Ты сумасшедший, Гаррет, и мне это нравится. Хорошо, давай ввяжемся в эту заварушку, но каждый из нас должен остаться человеком. Понимаешь, о чем я?       — Еще как, — Гаррет поднял руку, обнимая Джона за колени, насколько позволяло положение. — Я упертый, как брамин, и иногда меня заносит. А ты мудрее. Умеешь притормозить меня, когда надо, дать по мозгам. Так что мы отличная пара.       — Цирк уродов, — Хэнкок расслабленно откинулся на спинку дивана.       Гаррет только пожал плечами:       — Может и так. А еще может это все что-то типа судьбы, а? Никогда не верил в такие штуки, но, пролежав две сотни лет в морозилке, и не в такое поверишь. Мы до сих пор живы, это ли не чудо?       — Судьба, говоришь? — Хэнкок выглядел умиротворенным — именно это слово шло на ум. Он сидел, прикрыв глаза, и едва касался пальцами головы напарника. — Я кое-что понял, пока мы бродили вместе. Ты все боишься, что я уйду… Но сейчас я именно там, где хочу быть. До сих пор я бежал от всего хорошего, что у меня было: бросил семью, ушел из Даймонд-сити. Помнишь, как я пошел за тобой? Я просто хотел убраться из Добрососедства, а ты зацепил меня чем-то, и только недавно начал понимать, чем. Ты долбаный псих, лезущий в самую суть с таким упорством, что оно пробивает все на своем пути. Несмотря на все, что случилось в твоей жизни. И при этом каким-то образом в тебе было и есть то, чего мне не хватало в себе. Я бежал от своей пустоты, и, черт, именно бегство от себя превратило меня в проклятого гуля.       Гаррет смотрел во все глаза, не двигался, даже дышал тихо, боясь спугнуть момент. А Хэнкок продолжал, и могло показаться, что слова даются ему легко, но Гаррет знал его не первый день, знал, что каждое его откровение — сокровище, отданное драконом.       — Препарат, который это сделал, который превратил меня в гуля… я отлично знал, как он подействует. Просто не мог больше видеть ублюдка, который смотрел на меня из зеркала.       Только на этих словах его лицо изменилось: нахмуренные брови, сжимающиеся в тонкую полоску губы, и глаза, ставшие еще чернее. Гаррет обхватил руку гуля за запястье, аккуратно сжал, но тот продолжал говорить, падая в прошлое и ненависть к себе. Контраст тяжелого взгляда и спокойного голоса пугал до дрожи.       — Ту сволочь, которая ничего не сделала, чтобы предотвратить смерть гулей Даймонд-сити. Того труса, который не защитил своих друзей от людей Вика. Приняв этот препарат, я бы больше никогда его не увидел. Смог бы навсегда оставить прошлое позади. Обрести свободу. Так что, в общем, сделать выбор было легко. Но снова оказалось, что я просто от чего-то бегу.       Гаррет слушал и представлял его, настолько доведенного чужими бедами человека, того, кто так и не научился прощать себе слабости и ошибки, решил уничтожить себя. Он слишком силен, чтобы умереть, слишком озабочен миром, чтобы оставить его, и слишком жесток к себе, чтобы остаться без наказания. Своими собственными руками «убить» себя прошлого, но остаться живым. Гулем.       — Ты тоже псих, ты в курсе? — он все-таки сел на диване, оказываясь лицом к лицу с Хэнкоком. Тот напрягся в первый момент, будто ожидая удара, но тут же расслабился снова, и от этой смены настроений Гаррета обдало холодом. Хэнкок боялся. Непонимания? Но все равно до сих пор в каждом своем поступке был честен и откровенен с ним, преодолевал свой страх. — Ты уникален. Откуда в тебе столько сил, чтобы нести эту ответственность за всех? За гулей, за Даймонд-сити, за Вика и его громил, убивших твоих друзей, за все Добрососедство, за одичалых, за весь этот сраный мир? Я смотрю и не понимаю, как ты, взвалив все это на себя, держишься на ногах.       Гаррет опустил ладони на плечи Хэкока, провел, будто снимая невидимый груз:       — Разреши себе ошибаться. Ты искупил все с лихвой. Хватит.       Джон просто уставился в ответ, а потом закрыл глаза и, одеревеневший, ткнулся лбом в плечо Гаррета. И чуть позже тот почувствовал, как на спине сжимаются пальцы, и Хэнкок, обмякая, дышит часто и прерывисто.       — Даже когда ты бежал, ты бежал не просто так, — Гаррет обхватил его, осторожно поддерживая, успокаивая. Найдя Джона в доме, под мед-х в ту ночь, он уже не знал, может ли этот человек быть более беззащитен. А потом он позволил овладеть собой, и сейчас говорил о таких сложных вещах, и позволял увидеть себя не сильным. От понимания этого нахлынула нежность, нечеловеческая, какая-то огромная, грозящая затопить с головой. Никогда раньше он такого не испытывал, продолжал обнимать и гладить по спине, едва слышно шептать: — Спасибо, Джон. Спасибо тебе. Просто за то, что ты есть.       «И я боялся говорить с тобой? Идиот, какой же я идиот». Когда-то раньше он бы постеснялся быть таким. В прежнем мире это называлось «разводить сопли», а теперь показывало какой-то новый уровень понимания. Теперь уж точно ничего не страшно.       И Хэнкок, несильно хлопнув ладонью по плечу, снова откинулся на спинку дивана, глядя все так же пристально и серьезно:       — Не знаю, понимаешь ли ты, что это для меня значит, — щелкнул пальцами, подбирая слова. — Теперь, с тобой, я впервые чувствую себя как-то… правильно. С тем человеком. В правильном месте и в нужное время. Ты предлагаешь новый сумасбродный план, и он как раз вписывается в то, что ты называешь ответственностью перед всем миром. И у тебя она есть, иначе бы не лез. Знаешь, я превратил одно из самых жутких поселений Содружества в убежище для пропащих, и тогда мне казалось, что это достойное дело. Но теперь я понял, что это был просто пустяк. Если бы не ты, я бы, скорее всего, сдох в какой-нибудь канаве, и меня бы сожрали тараканы.       — Как и я, — Гаррет неловко улыбнулся в ответ. — Лежали бы в соседних канавах.       — И отстреливали тараканов на пару. Нет, с тобой вместе просто так не сдохнешь. Куда уж там, с такими глобальными планами. Тараканы подождут, — гуль фыркнул, ткнул пальцем в лоб Гаррета, тут же убирая руку. — Я все думал, что такого сделал, раз судьба подбросила мне такого человека как ты. Честно скажу, понятия не имею.       — Взаимно, — Гаррет несильно двинул кулаком в предплечье, расплываясь от тепла. Творилось что-то безумное, он почти тонул в ощущении правильности происходящего, и каждое слово вставало в общий рисунок, идеально дополняя его. Будто все наконец складывалось воедино. — Тогда за дело, вместе. И помни о том, что обещал мне.       — Что? — Джон качнул головой. — Слишком много я тебе уже наобещал.       — Ты обещал мне жить.       — Посмотрел бы я на то, что нас сможет убить — мы с тобой выстоим даже против всего мира. Так что… как ты там говоришь? Взаимно.