Помни о жизни

      Престон поймал Гаррета у самой двери. Говорили недолго: условились назначить сбор с остальными на следующее утро — времени как раз хватит, чтобы Дез с ребятами добралась до Сэнкчуари. Врать не пришлось, Гаррет честно признался — дело в Институте прошло спокойно, осталось уложить все в голове и подобрать правильные слова. Престон не стал допытываться и даже взял на себя работу по извещению остальных, за что Гаррет был ему безмерно благодарен — слишком сложно было выдержать пару десятков одинаковых разговоров по типу: «ты жив? Как все прошло?»       Кроме того, Гаррет намеренно откладывал разговор с Гарви и Дездемоной, с самим Джоном — упорно казалось, что стоит раскрыть рот в сторону вылазки в Институт, и все пойдет ко дну.       Он был почти спокоен насчет Престона: человек вдумчивый и спокойный, даже в прошлом нормально воспринимал безумную информацию, которую выворачивал на него Гаррет. Возможно, Гарви в какой-то мере чувствовал за него ответственность и относился как к младшему брату, черт знает. Он уже спас Гаррета, вытащив из-под трупа Когтя Смерти, совсем недавно присоединился к авантюре по постройке перехватчика, смог удержать Джона от глупостей… И по всему выходило, что Престон при всей своей хитрожопости был одним из самых надежных людей в окружении. Понимание этого приносило спокойное удовольствие и совсем немного стыда — за то, что, не донося всей информации, Гаррет пользовался его доверием и помощью. Оставалось надеяться, что он действительно шел по правильному пути, и Гарви не обманется, следуя за ним.       А вот Дездемона все еще была темной лошадкой — он до сих пор не понимал всех целей Подземки и не знал, готова ли Дез к открытым переговорам с представителями Института. Переговорам не в стиле «освободите синтов, иначе война», а готовности к уступкам и попытке понять противоположную сторону. Те же самые вопросы были и к институтским — Шон не раскрывал всех целей, еще много надо было узнать о внутренней и внешней работе, особенностях синтов нового поколения и готовности Института идти на компромиссы.       Хотя освобождение синтов само по себе было довольно идиотским делом, как и отсутствие нормального решения этой проблемы внутри Института, если доходило до побегов — а еще самая защищенная организация Содружества, черт подери.       И Джон — последняя и главная забота. Он, конечно, проявлял чудеса понимания в отношении синтов — даже на примере Дженни, при том, что к «шпионам» относился резко отрицательно — Гаррет как-то слышал об убитых на улицах Добрососедства синтах. К Подземке Хэнкок испытывал не ярый энтузиазм, но однозначный интерес. «Приятно, что хоть кто-то вступил в бой с Институтом и остался в живых», обронил как-то гуль, и эта фраза не давала Гаррету покоя. Тогда показалось, Джон явно настроен против, а сейчас он цеплялся за слова, проматывая их в голове, как и десятки других фраз напарника, хоть как-то связанных с Институтом, и не мог разобрать резкой враждебности, только все тот же интерес к непонятному, но сильному противнику. Гаррет не питал иллюзий — едва ли Джон с радостью перекинется под их знамена, наплевав на свои опасения и на все, что творил Институт на поверхности, но был шанс донести до него, что таких противников надо держать как можно ближе. А Институт… При их ресурсах и мозгах можно развернуться на полную катушку. Гаррет бы и не помышлял об этом, если бы директором оказался другой человек, но во главе стоял сын, и он уцепился за мысль — если получится стать в Институте своим, можно будет влиять на их решения. Он надеялся, что это не было опьянением возможной властью, но реальной перспективой разгрести весь тот феерический срач, что развели в Содружестве. В какой-то мере, как представитель последнего довоенного поколения, Гаррет чувствовал свою ответственность за произошедшее.       Одна загвоздка — без Джона он не хотел даже пытаться. Черт знает, почему, но за прошедшее время этот гуль стал… громко звучало, но кем-то вроде «основы мироздания». Других слов Гаррет подобрать не мог.       Он молча рассматривал напарника, скользя взглядом по лицу, шее и рукам, наблюдал, как тот, прикурив, выпустил дым и вскинул брови:       — Что?       Они все еще стояли на улице и Гаррет, боясь даже раскрыть рот о том, что крутилось в голове, пожал плечами:       — Пожрать хочу, будешь? — и продолжал смотреть, думая о том, что, конечно, сможет пережить отсутствие Джона в своей жизни, но это будет ударом не меньшим, чем уничтожение старого мира. И Гаррет знал, еще одного такого «взрыва» не выдержит психика. Он совершенно четко понимал: Джон — его тормоза и его совесть. Вся его человеческая суть, перенесенная в другого человека. Вот почему так хотелось поглотить его, впитать в себя полностью, вот почему без него не уснуть и не пройти и шага.       — Нет, — Джон щурился, будто слышал отголоски мыслей, а потом качнул головой, глядя искоса. – Нет. Ты, сладкий мой гладкокожий, нуждаешься в еде куда больше. А я пока… пойду, сполоснусь.       Гаррет проследил за обогнувшим дом Хэнкоком и ушел на кухню, разом передумав искать еду. Пусть жрал в последний раз еще в пути, но от вновь нахлынувшего напряжения аппетит отшибло напрочь.              Если Джон не согласится действовать вместе, то… Гаррет не хотел думать об этом, но все равно представлял, как Хэнкок уходит. И, вспоминая вечернюю сцену с мед-х, даже не сомневался, уйдет Хэнкок не только из Сэнкчуари — полезет в самую крутую заварушку, а потом… «Потом еще что-то», звучали слова гуля в голове, и Гаррет сжимал зубы, отгоняя дурацкие мысли. Он надеялся, что все разрешится хорошо, но все равно собирался запереться с Хэнкоком в доме на ближайшие сутки, оказаться наконец так близко, как хотел все время.       «Это может быть последний шанс», — устало думал он, и мысль горчила послевкусием, заставляя хмуриться, копаясь в шкафчиках на кухне. Для выполнения плана оставалось найти маленькую, но важную деталь.       — Где это гребаное масло, — процедил сквозь зубы, стараясь не расшвыривать склянки и пачки заготовок еды.       Думать о предстоящем было странно волнующе и почти стыдно. Раньше это бы точно не смутило: подумаешь, хочет завалить кого-то? С женщинами проблем не возникало, был опыт и анального секса, но никогда прежде Гаррет и мысли не допускал о чем-то подобном в отношении мужчины. Не просто мужчины — человека, влечение к которому уже давно перешло за границу разумного, и с простым «завалить» имело очень мало общего.       Понимание этого заставляло краснеть уши, как у пацана, который готовился к первому разу, и на найденные бутылки с растительным маслом Гаррет в первые мгновения пялился, как на витрину в секс-шопе.       Он прихватил одну и оставил заначку дома, укрыв снятой курткой в стороне от матраса Джона. Дикость какая-то…              Хэнкок нашелся на заднем дворе, возле водяной колонки, в одном белье, и как раз смывал с лица пену, когда Гаррет подошел, на ходу стягивая рубаху и откровенно пялясь на обтянутую трусами задницу — Джон редко баловал такими видами, предпочитая мыться в одиночестве. В такие моменты Гаррет чувствовал себя извращенцем еще сильнее обычного, но списывал все на долгое отсутствие секса в жизни и… черт, он просто до безумия хотел этого человека, вот и все.       После беготни по Содружеству и не самой спокойной ночи от чистоты, наведенной в Институте, не осталось и следа. Так что за рубахой последовали и джинсы. Хэнкок повернулся, одобрительно качнул головой, опираясь ладонями о края бака:       — Хорошее дело.       Гаррет сложил шмотки рядом с вещами Джона и случайно мазнул взглядом по куче барахла чуть в стороне. Все бы ничего, да вот только сначала ясно увидел паленые края, а потом узнал вещи — кожаная куртка была на Хэнкоке в день запуска перехватчика. Гуль, проследив взгляд, повел плечами и отвернулся.       — Что это? — Гаррет сморгнул, подхватил куртку, рассматривая подпалины и дыры. — В смысле, я вижу, что. Тебя задело взрывом?       Он сощурился, в пару шагов оказываясь рядом с Джоном, не дал тому повернуться, пристально оглядывая обнаженную спину.       — Пара осколков прилетела, ничего серьезного. Стимы хорошо сработали, — голос звучал недовольно, но Хэнкок хотя бы не пытался вырваться и укрыться от взгляда. Приглядевшись, Гаррет заметил несколько более свежих рубцов, обвел пальцами:       — Больно?       — Ты дебил? Я тебе девчонка? — Хэнкок дернул плечом, но все-таки сбавил обороты: – Нет, уже не больно, все в порядке.       — А это что? — он только сейчас заметил по обеим сторонам от позвоночника, под лопатками, по пять почти одинаковых рубцов, длинных, ровных, уходящих со спины на бока. Осторожно коснулся углублений. Хэнкок вздрогнул, но не повернулся.       — Чесалось, — пояснил он. — Знаешь, когда зарастает рана, очень хочется содрать корку. Во время гулификации все твое тело — рана. Я немного… нервничал тогда.       И невесело хмыкнул, пихнув Гаррета локтем в живот:       — Кончай пялиться.       Гаррет молча поймал его за руку, поднимая, чтобы разглядеть. Ночью, без света, на нервах, он совсем не заметил, что на ладонях рубцы краснее обычного. Он развернул Джона к себе рывком, сжал запястье гуля, молча указывая взглядом на ладонь. Хэнкок ответил прямым раздраженным взглядом и выпалил в лицо:       — Когда твой… Когда взрывается перехватчик, времени вспоминать о том, что металл раскален, нет.       — Полез разгребать? — Гаррет не ослабил хватку, но другой рукой притиснул Хэнкока за пояс, прижимая поясницей к баку. Гуль молчал, да и ответ был не нужен. Он снова почувствовал себя последней сволочью: сам бы рехнулся, случись что с Джоном. И просить прощения бессмысленно: какой смысл в словах, когда своими глазами видишь следы от ожогов на руках, когда еще свежи воспоминания о пустом взгляде Хэнкока и пустых шприцах из-под мед-х.       А ведь задержись он дольше, Джон бы полез на рожон, и совсем не факт, что стычка с еще одним Охотником окончилась бы хэппи-эндом. Скорее даже наоборот. Стоит поблагодарить Гарви и призрачную надежду, которая, в смешении с мед-х, видимо, и помогла Хэнкоку дождаться. Гаррет думал, что может потерять его, как только тот узнает о мыслях и похождениях в Институте, а тут вон как — мог лишиться даже до выворачивания всей правды. Из-за своей непредусмотрительности.       Гаррет разжал пальцы на запястье, прижался лбом ко лбу, устало выдыхая — такое знакомое прикосновение. В последнее время стало сложнее находить правильные слова. Он пытался, но не мог сказать, что чувствовал, только смотрел в глаза, прижимал к себе и молчал. И самый болтливый гуль Содружества тоже молчал… пару минут, прежде чем криво усмехнулся:       — Долго смотреть будешь? Не боишься, что кто увидит? День, Сэнкчуари, лишние глаза.       Потрясающая способность рушить момент.       — От лишних глаз их обладателю я помогу избавиться. И от лишнего языка, если будут болтать.       Хэнкок фыркнул и пихнул Гаррета в плечи, явно собираясь свалить от колонки. Тот ухватил за локоть, не давая уйти:       — Ничего не забыл? — и на вопросительный взгляд, не отводя глаз от лица гуля, с удовольствием обхватил ладонями за задницу. — Весь помылся?       — Потише, горячий парень, — голос Джона звучал глуше обычного. — Люблю всеобщее внимание, но не нанимался актером в порно-театр.       Гаррет головой понимал — он прав, не надо так откровенно распускать руки, мало ли кто увидит, но все равно продолжал лапать Джона. Тот недовольно выдохнул, но двинул бедрами навстречу, прижавшись ближе, и ответил тем же, с силой сжав пальцы на заднице напарника:       — Застрелю, — на ухо, тихо, касаясь мочки губами. — Имей терпение.              Он вывернулся легко, Гаррет не стал держать, и глуповатая, но довольная улыбка застыла на губах:       — Терпение? Да я, твою мать, самый терпеливый человек во всем Содружестве.       Хэнкок, не дослушав, подхватил свои вещи и ушел в дом, а Гаррет продолжал бурчать и честно отмывался от остатков дорожной пыли и пота.       — Я двести десять лет прождал, чтобы выйти из капсулы, — он зашел, чистый, мокрый, даже не подумав одеться, и привалился плечом к стене, разглядывая Джона, расположившегося на диване. — Избороздил весь Массачусетс в поисках сына, а потом еще три дня ждал продолжения восхитительного минета, так что не тебе упрекать меня в отсутствии терпения.       Хэнкок, закинувший ноги на столик, совсем как в Капитолии, засмеялся, запрокинув голову:       — Я же не упрятал тебя в Убежище еще на двести лет, можешь сказать спасибо. За три дня ничего не случилось, — наглая улыбка сошла с лица гуля так же резко, как появилась, да и Гаррет смотрел в ответ не весело.       «Не случилось, конечно».       За эти три дня все чуть не полетело в задницу в самом плохом смысле. Он скользил взглядом по телу гуля — от ступней (врал же про потерянный палец, все пять на каждой ноге на месте, костлявые, худые) до лица, рассматривая его жадно, стараясь запечатлеть в памяти.       — Почему не рассказал все сразу? — голос Хэнкока, хриплый и низкий, будто пробирался под кожу, заставляя волоски на загривке вставать дыбом. Гаррету казалось, что все его мысли и страхи как на ладони. — Я тебя знаю, тянешь. Значит, скажешь что-то, что мне не понравится. Так?       — Отчасти, — он скрестил руки на груди в невольном жесте защиты, хотя это наверняка и выглядело нелепо. — Тебе не понравится, я и сам не в полном восторге, но… есть кое-что важное, что можно сделать. И я хочу обсудить все сначала с тобой одним, от этого зависит, что я скажу остальным.       «И от этого зависит все, что я буду делать дальше». Эта мысль могла бы напугать, но Гаррет давно смирился со своей зависимостью от Хэнкока - он, кажется, даже жив до сих пор был только благодаря ей.       Джон смотрел внимательно и не двигался с места, умудряясь даже в белье выглядеть серьезно:       — Боишься, что не пойму? — дернулся уголок губ. — Настолько мне не доверяешь?       Простая фраза, заставившая почувствовать себя ничтожеством. Гаррет остро ощущал себя раздетым — и дело не в отсутствии одежды, а в том, что Хэнкок словно видел его насквозь. И ответ дался непросто, будто не говорил, а ворочал валуны:       — Я боюсь потерять тебя, — расстояние между ними всего в пару шагов давило огромным грузом. Хэнкок заговорил негромко, в голосе отчетливо слышалась усталость:       — Ты все тот же человек, за которым я ушел из Добрососедства? Тогда не потеряешь.       Тот же? Гаррет не знал.       Он шагнул вперед, еще не дослушав, будто кто-то повернул рубильник и снял защиту. Подошел близко, уперся ладонями в спинку дивана по обе стороны от плеч Джона и наклонился над ним, прижимаясь к губам сначала мягко, потом более и более напористо, проникая языком в рот. Джон, не отвечавший поначалу, задеревеневший, расслабился и потянул на себя.              На диване было неудобно, тесно. Гаррет подхватил гуля под поясницу, укладывая затылком на мягкий подлокотник. Джон не сбегал и не прятался, отвечал на поцелуи, обхватывая коленями за бедра, и Гаррет, глухо рыча, вжался пахом в промежность — тонкая ткань белья почти не ощущалась преградой.       Так близко они еще не были: все больше удавалось прижиматься со спины или на обоих оставалось куда больше одежды, но никогда Хэнкок не лежал под ним почти обнаженный, с разведенными ногами, и никогда Гаррет не видел его днем, потому теперь, с трудом прерывая поцелуй, отстранился, чтобы разглядеть полностью. Гуль затих, глядя на напарника с едва читающимся настороженным удивлением, но позволил рассматривать и трогать себя.       Выпирающие ребра, впалый живот… Кто бы что ни говорил, что бы ни думал Хэнкок о своем теле, стать «уродом» ему не удалось. Полностью покрытое изъеденной кожей тело было чистым — ни одного нагноения, и сами рубцы можно было назвать даже аккуратными: не нависали комками бесформенной кожи, не лежали деформированными складками, а скорее повторяли очертания мышц, где-то вгрызаясь в кожу сильнее, где-то возвышаясь невысокими наростами.       Гаррет скользил по неровному рельефу пальцами, отмечая реакцию Джона: если касаться пораженной вглубь кожи, дыхание сбивалось, если сжимать слишком сильно, гуль недовольно вздергивал губу. Эта неожиданная отзывчивость была… потрясающей.       В первые дни знакомства Гаррет думал, что тело Хэнкока неспособно воспринимать прикосновения вообще, потом решил, что близкий контакт скорее приносит дискомфорт и боль. И только со временем, наблюдая за ним, стал понимать, насколько неправ. Джон мало кого к себе подпускал, но неизменно таял от осторожных прикосновений к шее и затылку, к спине, некоторым участкам на плечах и груди — самое большее, до чего удалось добраться все прошлые разы, не считая жадного лапанья пониже пояса.       Что-то Гаррет знал по своему телу — на местах шрамов оставались рубцы, а потом всплыли в голове обрывки информации, полученные на лекциях и из медицинских журналов еще до войны: что-то о различиях, что-то об увеличении или уменьшении поверхностной и глубокой чувствительности…       — Так и будешь смотреть? — Хэнкок впился потемневшим взглядом в лицо напротив. Гаррет едва заметно усмехнулся, качнул головой и накрыл ладонью член, обтянутый тканью белья, сжал пальцы, чувствуя, как гуль поддал бедрами навстречу и выдохнул сквозь сжатые зубы.       Он должен был «отомстить» за тот эпизод перед отправлением — подхватил Джона под задницу, заставляя поднять бедра, и склонился к животу, проводя языком влажную дорожку вниз, к кромке белья. Ряд нетерпеливых поцелуев, прежде чем накрыть губами головку, прямо через ткань, стараясь повторить то, что делал Джон тогда. Наградой послужили шипящий выдох и пальцы, опустившиеся на бритый затылок. Не неприятно, скорее остро, странно. От Хэнкока пахло мылом и возбуждением, и больше никак, будто гуль лишен своего запаха напрочь. Раньше это было не так заметно — все перебивали запахи города, впитавшиеся в одежду: пыль, гарь, алкоголь и порох.       Наверное, он окончательно поехал крышей, если не только брал в рот у мужика, но еще и наслаждался этим, каждой ответной реакцией, дрожью тела под пальцами. Только Хэнкок не давал уплывать в мысли, увлекая своей отзывчивостью: он извивался так, что приходилось удерживать за задницу, крепко сжимая и забираясь пальцами под белье. Гаррет посмотрел вверх только однажды, чтобы столкнуться со взглядом Джона: казалось, что чернота в глазах кипит огнем, опаляя на расстоянии. Именно после этого, набравшись смелости, он сдвинул белье, обхватил член Джона пальцами, оттягивая кожу, и коснулся языком обнаженной головки. Все так же никакой неприязни, только ответное возбуждение от своей смелости, от откровенности, от того, как напряглись мышцы Хэнкока, когда тот двинул бедрами навстречу, от его сбившегося дыхания и пальцев, гладящих по голове.       Он пытался заглотить на всю длину, после пары раз сдался, отстранился, стаскивая с Джона белье: тот помог, выпутался сам и подался вперед, собираясь опрокинуть Гаррета на лопатки. Он не дался, вдавил Хэнкока спиной в диван, вжался членом между ног, нетерпеливо выдыхая в губы. Вот так, совсем близко, без единой преграды. Сердце ухнуло куда-то в низ живота, следом за всеми мыслями и желаниями. Джон терся, ерзал, и в какой-то момент пришлось перехватить его запястья:       — Ты перестанешь вертеться когда-нибудь? — голос прерывался из-за сбитого дыхания, Гаррет плавно водил бедрами, от нетерпения облизывая губы.       — Ничего не забыл? — голос Хэнкока звучал еще более хрипло, чем обычно.       — Ничего, — хмыкнул, снова целуя, вжимая Джона затылком в диван, и отстранился, поднимаясь. — Подожди.       Джон вроде бы остался лежать, когда Гаррет отошел к замотанной в куртку бутылке масла, но стоило отвернуться, как Хэнкок подобрался со спины, обхватил за пояс, вцепившись зубами в загривок:       — Все продумал, — горячий шепот на ухо. Он ухмылялся, даже смотреть не надо. Гаррет тряхнул головой, отбросив бутылку на матрас, и завел руки за спину, неловко обхватывая Джона. Тот и не думал отпускать, и Гаррет чувствовал, как к ягодицам прижимается твердый член — тоже совершенно новое ощущение.       — Эй? — он надеялся, что получилось не испуганно, но Джон только негромко, мягко засмеялся, плавно водя бедрами:       — Нравится? — улыбающийся голос. Хэнкок потянулся вперед, обхватывая член Гаррета, сжал пальцы, продолжая прижиматься сзади. Ему действительно нравилось, пока не происходило ничего больше. Джон не торопил, и чувствовать его вот так было даже… хорошо. И от каждого движения бедер и ладони в голове разливалось тупое удовольствие, перекрывающее все тревоги.       Ладонь уперлась между лопаток, заставляя наклониться, упереться коленями в матрас:       — Не бойся, — шепот у виска. — Ничего не сделаю. Давно хотел увидеть тебя таким.       От голоса поджался живот. Знал ведь, что выбрал себе в пару не безвольную девчонку, и Джон не раз заявлял о своем желании. Кажется, он дошел до той стадии, когда даже не прочь попробовать, как это… только не сейчас.       Гаррет повернулся, обхватывая Джона за руку, и резко потянул на себя, опрокидывая.       Это было похоже на борьбу: они сцепились, и каждый пытался оказаться сверху. Оба голые, тяжело дышащие — возня убирала скованность и раззадоривала. То ли Джон сдался, то ли Гаррет совсем потерял терпение, но он ткнул гуля лицом в матрас, притиснул его к себе за шею предплечьем, всем весом наваливаясь со спины.       В голове крутились какие-то мысли, Гаррет вовремя закрыл рот, не желая портить момент словами — сейчас что угодно прозвучало бы пошло. Потому просто потянулся к бутылке, свинчивая крышку, зажал пальцами горлышко и перевернул. Держать было неудобно, масла вышло даже слишком много.       Влажные пальцы коснулись между ягодиц, Джон коротко дернулся, развел бедра шире и замер. Гаррет снова почувствовал поднимающуюся ревность: был ли кто-то, кто касался его так же, лежал он под кем-то, так же разведя ноги, так же тяжело дыша и откликаясь на ласки?       Он протиснул внутрь сначала один палец, медленно, фалангу за фалангой, позволяя Джону привыкнуть. Тот, молчащий поначалу, прогнулся сильнее и все-таки застонал — едва слышно, протяжно, от этого звука, от ощущения тесноты можно было свихнуться.       Гаррет прижимался членом к бедру Джона, постепенно добавляя пальцы, растягивая и подготавливая узкую задницу. От нетерпения перед глазами плыло, и открытый, задыхающийся Хэнкок не добавлял самообладания.       А ревность все не проходила: он не мог избавиться от мысли, что кто-то мог трогать его так же, и ревновал к своим фантазиям, от этого распаляясь еще больше.       Джон двинул бедрами навстречу, приподнялся на руках, насколько позволял немалый вес Гаррета, выдохнул:       — Давай уже, — могло бы звучать раздраженно, если бы не сбившийся голос и сжимающиеся на пальцах мышцы.       Гаррет глухо зарычал, отпуская Джона, сел, размазал остатки масла по члену и снова замер, уставившись на открывшуюся картинку: Хэнкок на коленях, с разведенными ногами, обнаженный. Сам не ожидая от себя, он наклонился, несильно ухватив зубами за задницу, тут же, извиняясь, зализал укус. Еще несколько поцелуев на бедрах, и, пока Джон не сказал что-нибудь снова, обхватил свой член у основания, проводя по промежности: от предвкушения близости сводило все тело, но Гаррет все равно медлил, понятия не имея, кто мучается больше, он сам или Джон.       Сложно быть осторожным, когда сносит крышу и хочется вжаться до самых яиц, насадить на себя и трахать, пока не останется сил. Гаррет держался, проталкиваясь внутрь медленно, постепенно, мягкими, плавными покачиваниями бедер. Джон, замерший поначалу, в какой-то момент так похабно застонал и изогнулся, что пришлось остановиться, чтобы не наделать глупостей.       Хотелось сказать что-нибудь успокаивающее, но сил хватило только на то, чтобы провести пальцами вдоль позвоночника вверх, по напряженной спине, без слов прося расслабиться, и слегка сжать плечо, не давая уходить от проникновения. Хэнкок замер ненадолго, но скоро сам двинул бедрами навстречу, задавая удобный темп.       Гаррет завел руку вперед, дотрагиваясь до паха Джона — его возбуждение спало, хоть и не полностью, и пришлось возвращать его так, пальцами, еще скользкими от масла, осторожными движениями внутри и поцелуями на шее и плечах.       Двигаться стало легче — Хэнкок не зажимался, член под ладонью окреп, и осмелевший Гаррет перевернул напарника, укладывая лопатками на матрас, за задницу притянул себе на бедра. Так лучше, можно видеть его лицо: затуманенные глаза и приоткрытые губы. Джон не прятался, хоть ненадолго позабыв о ненависти к своему телу, удивительно открытый и откровенный.       Так не бывает. В последний раз настолько сносило крышу лет в восемнадцать, когда еще не отбушевали гормоны, и Гаррет думал, что больше никогда не почувствует подобного почти животного влечения. Опровержение перед глазами: Хэнкок цеплялся за шею и плечи, тянул на себя, не целуя даже — хватая воздух ртом у самых губ. На место осторожности пришла жадность. Гуль откликался, вскидывал бедра, упираясь ступнями в матрас, выгибаясь чуть не дугой, а Гаррет поддерживал под поясницу и продолжал иметь его. Только раз посмотрел вниз, на то, как член входит в тело, и тут же отвел взгляд — слишком развратно. И из-за этого пропустил момент, когда Хэнкок оттолкнулся руками от матраса, почти садясь на коленях.       Еще глубже, теснее. Гаррет поддержал под задницу, уставился почти удивленно, но думать не было ни сил, ни времени. Хэнкок, как обычно, решил держать контроль в своих руках, вот и теперь, опираясь ладонями о плечи любовника, начал двигаться сам. А Гаррет беспрепятственно целовал открытую шею и грудь, сжимая пальцы на заднице. Мелькнула мысль о том, что Хэнкоку наверняка так больнее, но тут же потонула в удовольствии, да и член Джона, зажатый между телами, не давал усомниться в том, что ему нравится.       Гаррет, как полоумный, смотрел на Джона, стараясь запомнить, как он хватает воздух ртом, как блестят прикрытые глаза, напрягаются шея и плечи на особо сильных движениях. Реальной осталась только эта близость — плевать, даже взорвись рядом еще одна бомба. Он вбивался в тело гуля жесткими сильными движениями, а тот даже не сдерживал глухих стонов, прежде чем сжался внутри, судорожно стиснул пальцы на плечах, продолжая двигаться — между животов стало мокро и жарко. Гаррет сдернул гуля с себя, снова повалил на спину и навис над ним, прижимаясь поцелуем к губам, с такой силой, будто хотел сплавиться с ним, и довел себя до пика ладонью — прямо на живот Джона, ощущая, как того еще потряхивает от удовольствия.       Пришлось опереться локтем рядом с плечом, чтобы не навалиться всем весом. Подниматься или даже ложиться рядом не хотелось — Гаррету нравилось и так, вжиматься между ослабевших ног Джона, размазывая семя по поджавшемуся худому животу. Гуль лежал, спокойный, податливый, рассеянно отвечая на короткие благодарные поцелуи.       Гаррет прижался еще теснее, выдохнул:       — Не отпущу, — эгоистично, зато честно. — Живой?       И протолкнул руку между тел, проводя между ягодиц, чтобы посмотреть на пальцы — обошлось без травм и крови. В еще немного расфокусированном взгляде гуля мелькнуло усталое негодование:       — Свали, — о нет, таким голосом, низким и хриплым, не говорят уйти, скорее заводят на второй раунд. А еще Гаррет отчетливо видел приподнятые уголки губ, и от Джона веяло довольством, даже когда он несильно пихнул коленом в бок.       Пришлось выполнить требование. Он скатился в сторону, но тут же обхватил Джона поперек груди, ткнулся губами в плечо. Головой понимал — надо встать, вымыться обоим, но совершенно не хотел ни шевелиться, ни отпускать Джона от себя. Как будто, уйди он, нарушится драгоценное равновесие, мир, ненадолго воцарившийся в сердце и голове.       Гаррет хотел сказать, чтобы Хэнкок не уходил, хотел сказать, как сильно нуждается в нем, и что, наверное, готов послать ко всем чертям даже сына, если они не смогут договориться, но только выдохнул на ухо:       — Хоть пять минут, — и уставился на покрытое рубцами плечо, прислушиваясь к успокаивающемуся дыханию Джона.       Он услышал негромкий вздох, прежде чем почувствовал мягко сжавшиеся на ладони теплые пальцы:       — Разве что пять.