Aquaminium

Гоняться за маленькими рыбками было одним из любимых его занятий. Он часами мог носиться за улепётывающими в ужасе стайками анчоусов и распугивать косяки сельди, смеясь от веселья так, что изо рта вырывалось много пузырей, тут же устремляющихся к поверхности. Когда это ему наскучивало, он мог дразнить акулят, дёргая их за плавники и уносясь потом от маленьких, но раздражённых хищников с невероятной скоростью – ни одна даже самая шустрая и голодная акула не смогла бы догнать его. Он плавал так быстро, что рисковал разбиться о подводные скалы, сбить дельфина или впечататься в грузного кита, чинно проплывающего мимо. - Ай-яй-яй, Минсок, - говорила мама, - и в кого ты такой непоседа? Но что было толку пытаться вразумить юного никса*, которому только недавно исполнилось семнадцать, и он получил долгожданное разрешение плавать без присмотра? Перед ним открылось столько интересного: тёмные глубины, пещеры и хищные рыбы. Как можно было отказать себе в удовольствии словить опасное приключеньице, сидя вместо этого на каком-нибудь валуне и созерцая анемоны? Ему же не три с лишним сотни лет, как его бабушке. Раньше он резвился в солнечных лучах, проникающих под воду, и собирал всякие блестящие ракушки и камушки, а теперь он мог уплывать глубже, где вода сильнее поглощала свет, и мрачные пещеры пугали его чернеющими внутренностями. Там, ближе к краю шельфа, покоился скелет давно затонувшего корабля: массивный киль устрашающе нависал над неглубоким ущельем, угрожая сорваться вниз, но Минсок безбоязненно проплывал под ним, почти касаясь спиной склизкой деревяшки. Узнай об этом его родители, они бы обязательно наказали его. Отец много раз предупреждал Мина, чтобы тот не смел даже смотреть на затонувшие суда, не говоря уже о том, чтобы плавать внутри. Но чего бояться, если и морскому владыке неизвестно, сколько лет дремлет здесь это причудливое сооружение? Правда испещрённую дырами корму Мин обычно оплывал стороной, так, на всякий случай – не хотелось бы потревожить спящих здесь духов древности и глубоководных тварей. За покосившимися перилами пряталось самое интересное, и Минсок нередко втыкался лбом во всё подряд, то и дело заглядываясь на поблёскивающие слизью доски или блёклых рыбёшек, бесцельно плавающих вокруг якорного шпиля. Вдоль всей палубы гнили без дела оборванные сети: то ли отвоёванные течением у местных рыбаков, то ли ушедшие ко дну вместе с кораблём. Но больше всего Минсоку нравилось забираться на корму к самому флагштоку, где валялся оторванный штурвал с замысловатыми резными закорючками вдоль внешнего круга. Он давно прирос к настилу и покрылся водорослями, но Минсок всё равно мог представить, как двуногий мореплаватель держал его, крутил, и деревянный гигант слушался, покорно поворачивал нос и следовал курсу, а на цепи за спиной рулевого стоял капитан со стеклянным глазом и хватался жилистыми пальцами за струной натянутый канат. Канат давно провис, но, к его чести, всё ещё цеплялся за покосившийся грот. Минсок гладил его пальцами и заворожённо смотрел на изломанный рангоут, тихо покачивающийся в завихрениях буйного течения. Мачта будто надеялась вновь поймать ветер, тряхнуть истлевшими парусами и вырваться из беспросветной бездны на поверхность, чтобы вновь бороздить просторы морей и океанов под лучами солнца. Но не могла. Эта тяжёлая печаль, затаившаяся внутри искорёженного бурей и временем корабля, отталкивала и притягивала Минсока одновременно, заставляя приплывать сюда снова и снова. Но и на этом перечень его рисковых развлечений не заканчивался. Минсок нередко плавал совсем недалеко от берега и, высовывая голову из воды, наблюдал за людьми. По мнению его родителей, опаснее и коварнее, чем всякие акулы, мурены и осьминоги, был он – человек. Минсок, однако, так совсем не считал. Ему нравилось наблюдать за ними, потому что люди были очень и очень интересными существами: они носили одежду, владели огнём и – самое захватывающее – передвигались по земле с помощью ног, которые были у них вместо хвоста. Иногда ему хотелось понять, что же это такое – ноги, и как это – ходить, но хвост всё-таки казался удобнее и надёжнее. Он слышал, как люди веселятся на берегу, видел маленьких человеческих детёнышей, играющих с лохматым тюленем, и не мог понять, как они могут быть опасны? Они выглядят и ведут себя практически так же. Хотя подплывать ближе, рискуя быть замеченным, Минсок всё-таки не решался. Ему очень нравилось на поверхности, даже когда двуногих не было видно. Ранним утром он любовался зелёными холмами, голубым небом в пушистых белых облаках, деревьями, которые шелестели на ветру и издавали звуки, похожие на падающие капли. И вообще на поверхности как будто бы всё состояло из звуков. Даже его родной океан звучал иначе – здесь, сверху, он с плеском и шорохом разбивал свои волны об острые скалы и тихо шептал что-то, сливаясь с ветром. Под водой же слышался гул, нарастающий по мере погружения вглубь. А чего стоило пение птиц! Оно совсем отличалось от свиста дельфинов. Голоса этих крошечных взъерошенных комочков с суши были намного тоньше и мелодичнее. Ночь на поверхности была похожа на подводный мир океана. Небо было таким же чёрным, как его глубины, а звёзды на его полотне переливались как светящийся планктон. Ночью луна приходила на смену жаркому солнцу, и всё покрывалось деликатным белым светом и прохладой. Эта ночь не была исключением. Минсок медленно плыл, рассматривая серебряную лунную дорожку, по которой бежала рябь, с каким-то необъяснимым удовольствием дышал носом, любопытно улавливая незнакомые запахи с берега (сегодня он проплывал совсем близко к суше). От его гребков руками вода шелестела, и он не сразу услышал какие-то странные звуки. Это было очень похоже на музыку – однажды он, кажется, уже слышал что-то похожее. Он проплыл вперёд, ища источник, и, в конце концов, углядел силуэт человека, сидящего на старом, почти утонувшем причале. Несколько раз с ним случалась неудача всплыть недалеко от рыбацкой лодки. Тогда, чтобы не выдать себя, он немедленно нырял обратно и уплывал поглубже и подальше. Сейчас он тоже нырнул – насколько позволяло дно в этом месте – однако направился отнюдь не в другую сторону, а прямиком к причалу. Было уже темно, а значит, можно было почти безбоязненно подобраться ближе. Минсок проплыл под деревянным настилом, засматриваясь на барахтающиеся в воде ноги, и осторожно выплыл за спиной человека, прислушиваясь. Человек играл на чём-то и пел, речь казалось мягкой и приятной – она лилась вместе с мелодией этой штуки, которую он держал в руках. Никогда Минсок не слышал слова так отчётливо, ведь, наблюдая за людьми с расстояния, он улавливал только резкие крики, визг и неразборчивый галдёж, а этот голос казался ему красивее, чем голоса дельфинов, и даже, пожалуй, птиц. Держась за скользкие доски, он рассматривал сгорбившуюся спину в мятой белой рубашке и густые чёрные волосы, казавшиеся синими в свете луны. У самого Мина они были серебристые, но это пока – с возрастом у никсов волосы темнели, как и глаза. Ох, интересно было бы посмотреть на его лицо. Никогда он ещё не находился настолько близко к человеческому существу и теперь испытывал трепет и волнение. Стоило протянуть руку, и он смог бы дотронуться до человека, до опасного зверя, которого так боялось всё его племя. Всё кроме Минсока, который находился в невероятной от него близости, умудряясь без тени страха думать о том, как здорово было бы познакомиться. Ведь сколько же интересного это существо с суши могло ему рассказать! Но чудесная музыка закончилась, и двуногий стал подниматься, кряхтя что-то себе под нос. Мин тут же юркнул под причал. Осторожно ступая, человек побрёл по деревянному настилу обратно к берегу, и это было забавно. Он двигался очень смешно на этих своих кривульках, смотрясь как-то угловато и несуразно. Минсок даже повилял хвостом, изображая походку, а потом, усмехнувшись, покачал головой – до чего же это было нелепо. Следующий день Минсок попытался начать со своих обычных занятий, но погоня за рыбами и расслабляющее плаванье с черепахами не доставляли ему прежнего удовольствия. Все мысли его были заняты человеком. Мину хотелось ещё раз послушать его чудесное пение, но больше – взглянуть на лицо. Он всё пытался найти подтверждения своим опасениям насчёт людей – такими ли они были страшными? Ни издалека, ни со спины он не заметил ничего такого. Может у людей просто были уродливые морды? Как, например, у мурен. Интересно было, придёт ли он на причал сегодня вечером… Только вот проверять это Мин не собирался, нет-нет. Ведь, находясь так близко к нему, он рисковал не только своей жизнью, но и ставил под угрозу всех никсов, а это было безрассудно. Кроме того, он планировал сегодня небольшое путешествие. Один приятель как-то рассказывал ему, что дальше по берегу, милях в четырёх – где Минсок ещё не успел побывать – на скалах, вдававшихся в воду, стояла высокая башня. Как только уставшее за день солнце опускалось в прохладную воду, и небо чернело – на самой её верхушке загоралась звезда. Она сияла так ярко, что сбившиеся с курса корабли хватались за её спасительный свет и тянулись за ним до самого берега, а потом отцеплялись, боясь врезаться в скалистые утёсы. Мину очень хотелось посмотреть на большую и яркую звезду, но человек на старом причале был гораздо заманчивей. Минсок лежал на большом валуне. Водоросли приятно щекотали кожу, а он всё не мог решить, что делать. Он пытался забыть о вчерашнем вечере и больше никогда не плавать так близко к суше, но любопытство не давало покоя. Что-то влекло его к старому помосту, будто бы этот человек звал его к себе – разве они так умеют? Мин нахмурился. Возможно, этот двуногий даже не придёт сегодня... но если он сплавает к тому месту и просто посмотрит, никто же не пострадает? Да и маяк ведь никуда не денется, правильно? Кивнув себе, он оттолкнулся от валуна хвостом и устремился в сторону тонущего деревянного настила. Уже издалека он увидел тот же скрюченный силуэт, и это вызвало в нём необъяснимый восторг. Как и в прошлый раз, Минсок хотел тихо вынырнуть под трухлявыми досками, но, подплыв ближе, он увидел удочку, воткнутую между деревяшек у самого края, и это ему совсем не понравилось. Рыбы были очень глупы и хладнокровны, и как Мин не пытался подружиться с какой-нибудь камбалой, у него ничего не получалось – их микроскопический мозг был рассчитан лишь на питание и размножение, но это вовсе не было поводом ловить их и есть... или что там ещё люди с ними делали? Минсок тихо приблизился и аккуратно схватился за леску, осторожно снимая вертлявую рыбину – лишь бы только поплавок сверху не дёргался. Он оттолкнул её подальше и погрозил пальцем, словно она могла его понять, а потом, усмехнувшись, развернулся и не сразу заметил, как крючок дёрнулся вверх и воткнулся ему в плавник на хвосте. Самый худший кошмар его родителей сбывался. Испугавшись, Минсок начал не очень умно стряхивать его, леска натянулась, и его потащило наверх. Он стал вырываться ещё отчаяннее и в итоге выскочил на поверхность кверху задом, по-дурацки хлопая хвостом по воде. - Ой! - воскликнул рыбак. Он всплеснул руками, уронил удочку и, не удержавшись на накренённых досках, плюхнулся в воду. Сердце у Мина готово было выскочить через рот. Он, наконец, стряхнул крючок и почти уже рванул домой – даже пару футов успел проскочить – но потом в его сознании возникло давнишнее воспоминание. Однажды он плавал недалеко от отмели и собирал всякие интересные безделушки, как вдруг заметил что-то, а точнее кого-то. Это была девушка в белом платье, колышущемся в водных потоках – её тихонько несло течением над самым дном. Волосы, спутываясь с водорослями, закрывали лицо, а руки были протянуты вверх, словно в надежде на спасение. Девушка давно была мертва. Некоторые из людей плавали неплохо, некоторые вообще не умели, но и те и другие могли утонуть с практически равными шансами – они принадлежали суше. А Минсок ведь не хотел никому причинять зла, поэтому, нырнув, он подплыл к бестолково барахтающемуся человеку и, подхватив его поперёк груди, вынырнул из воды и помог забраться обратно на причал. Мин сделал ещё одну попытку поступить разумно и уплыть, но взгляд скользнул по лицу этого человека. А тот откашлялся и уставился на неведомое создание. - Ты кто? - вода стекала с его тёмной чёлки, капли попадали в глаза, но он морщился и старался не закрывать их, боясь, что его видение исчезнет. Мин тоже забывал моргать и всё продолжал заворожённо смотреть на красивого юношу – похоже, что он был так же молод, как и сам Мин. Правда люди жили куда меньше и состаривались раньше. - Ты…Хэ-бо*? - рыбак немного пришёл в себя и протянул руку. Мин шарахнулся от неё и тут же нырнул под воду, стараясь побыстрее добраться до своей уютной рифовой пещерки, где меланхолично плавали привычные холодные рыбы, киты и не было никаких людей и острых крючков на удочках. Так он ещё никогда в жизни не пугался, даже когда дразнил детёнышей акул, но вместо них, клацая челюстями, за ним погналась взрослая особь. Нет, тот страх не шёл ни в какое сравнение. Если он осмелится кому-нибудь рассказать, что ошивался у берега и показался человеку – умалчивая даже, что он позорно попался на крючок как безмозглый лосось – его точно лишат привилегии быть свободным лет до двадцати пяти минимум. Всё равно его бабушке нечем заняться. Вот и будут с ней выращивать посидонию и вязать шарфы из морской травы. Говорили же ему, что попадаться на глаза людям нельзя ни в коем случае. Был бы тот юноша порасторопнее, непременно схватил бы Мина. Перед глазами рисовались ужасающие картины того, как его разделывают и, вытаскивая кости, едят. Захотелось даже отрастить крепкий панцирь и никогда из него не вылезать. Но человек был очень красивым. Минсок знал, что никсы хороши собой, но этот юноша тоже был прекрасен. А какие тёмные у него были глаза! Мину до таких было ещё расти и расти. И почему-то, когда появлялись тошнотворные образы, где его бедное тело ковыряют ножами, злодеем представлялся вовсе не этот человек с причала. Не могут существа с такими милыми лицами причинять боль.