Confession

Дом кажется неживым и напоминает высушенных бабочек в рамке. Клара заваривает чай, Доктор, облокотившись о стол, наблюдает за каждым мелким движением. — Как ты?, — пар от кипятка витиевато клубится над чашкой, а содержимое слегка обжигает пищевод. — В порядке, — Двенадцатый осязает эту неловкость костями и всеми своими регенерациями, — ты? "В порядке" - то, как Клара хотела бы себя чувствовать, — Я путешествовала. Много, — она делает глоток и облизывает губы, — и много всякого перепробывала, — но не говорит, что много раз Мисси зашивала ей колото-резанную рану под ребром, — сначала думала, сколько всего предстоит и насколько это будет захватывающе, а потом опостылело как-то. Ну, знаешь, эти штучки вечной жизни (не жизни). Она улыбается как-то по-особенному: грустно и облегченно. Свет выключен, но огромное окно освещает теплым светом практически всю ее человеческую фигуру. Доктор скользит ладонью вдоль гладкой поверхности стола и дотрагивается до чужих пальцев. — Но только представьте, если кто-нибудь сделает с вами подобное. Проблема в том, что сделал. От этого липкого осознания уверенность осыпается с лица, словно побелка с потолка. Билл говорит, что хочет, чтобы ей приснилось что-то хорошее - Доктору снится миниатюрный силуэт, втиснутый в юбку, каштановые волосы, и немного лаванды с кайенским перцем. И Двенадцатый цепляется за это - эфемерное и далекое (теперь он понимает, почему люди с такой горечью смотрят в звездное небо), словно оно может спасти его от самого себя: за то, что осталось от смеха, стук каблуков по паркету и имя на монументальной доске Коал Хилл. КлараКлараКлараКлара Имя, которое вращается по оси вокруг собственного солнца. И Доктору смешно, потому что только оно (больше ни капли во вселенной) у него и осталось. Иногда Таймлорд повторяет его без надобности, словно человек, который бросил курить, но с привычки шарит по карманам в поисках сигарет. Клара - имя его обсессивно-компульсивного расстройства. Его завтрак, обед и чай с молоком. Это алтарь с контекстом морга внутри обоих его сердец. Но сейчас она сидит напротив кончика носа и пытается выпутаться из кашемирового свитера, и кожа у нее мягкая-мягкая. Клара целует (хочет) так, чтобы наутро болело: кусает губы до шипения и вытворяет языком что-то такое, от чего диафрагма липнет к легким и переворачивается. Она - сверхновая. Доктор немеет в каком-то созидательном восхищении от того, как щеки покрываются румянцем, как уголки бровей образуют крошечную впадинку на лбу, как она закусывает пальцы и дрожит под ладонями. Доктор не видит, что показывает ей Хезер. Он знает. Примерно так ему один за одним открывались воспоминания. Примерно так он почувствовал себя в Монастыре. Он говорит: "Я вспомнил каждое твое слово", отчего у Клары глаза становятся как-то больше и немного слезятся. Он говорит, что больше не встретил человека, у которого волосы пахнут солнцем. А потом они сидят, запутавшись в ногах и курят долбаный Мальборо, и Клара просит почитать ей что-то красиво-горькое (Доктор читает Есенина). Они чередуют тишину с шепотом и так много смеются, что вспоротые раны уже почти не кровоточат. Наутро голова чистая и совсем не болит. Клара, когда просыпается в пустой и холодной постели, сначала долго пытается унять ощущение сдавленных легких. И пока она лежит, зажмурившись, Двенадцатый приземляется прямо, боже-храни-санторанскую-империю, на потолке и вываливается из ТАРДИС на ковер рядом с кроватью. — Клара, — его чуть покачивает, пока он пытается усидеть на месте, чтобы переждать дезориентацию после удара, а Освальд рыдает от смеха на ближайший квартал, задыхаясь и хватаясь за живот, — Я кое-что привез, но что-то передумал делиться. Она перекатывается к нему и гладит ушибленную голову, приносит аптечку и обрабатывает ссадину над бровью. Пока Клара орудует ватным диском, чужая рука касается оголенной кожи бедра, и это определенно создает какой-то интимный комфорт. Потом выясняется, что он специально слетал за Черную Дыру, чтобы успеть на день сбора урожая каких-то психоделических штук, по вкусу похожих на ананас с имбирным пряником. Клара наблюдает, как чужое горло вибрирует от гортанного смеха. Но вдруг искрящееся лицо Доктора отчего-то мрачнеет и глаза становятся еще холоднее. — Ты снова меня бросишь, да? — его не сразу подбивает осознание того, что он на самом деле это сказал, и Двенадцатый прикусывает кончик языка, — Я имею в виду, что нам до последнего придется быть друг другу никем без права выходных и праздников. Даже без индейки на День Благодарения. Клару заковывает в плен липкого страха, словно она - первоклашка, которую застукали за кражей конфет в супермаркете и теперь грозятся вызвать родителей. Она знает, что он именно это имеет в виду, потому что, да. Она его бросила. Как резиновый мячик о стену или просроченное яблоко в урну. — Видишь ли, — начинает она мягко, — Если я сотру твои воспоминания, ты снова попытаешься их вернуть (и меня). И преуспеешь, — она прижимает ладонь к его скуле, и уголки губ чуть трогает улыбка, — поэтому, нет. — Клара, — в его глазах плещется какая-то детская обида, такая, какую ребенок испытывает, когда у него отбирают любимую игрушку. Он потирает чужие костяшки, пытаясь отогреть эти мертвые руки, — Я знаю, что ты собираешься туда вернуться. А потом это происходит еще раз. Вот он видит их прощание и то, как это выглядит со стороны, не оказывает никому услуги. Вот она, за дверью извлекательной камеры Галифрея, до боли уверенная, и шепчет одними губами "Позволь мне быть храброй". Вот ворон с мерзким карканьем погружается в её грудную клетку, и Клара кричиткричиткричит (а крик этот всю жизнь аккомпонирует каждому удару его сердец), а потом глаза становятся будто кукольными, и едкий дым вырывается из приоткрытого рта. — Не забывай меня, хорошо? — говорит она между делом, наблюдая за перемещениями Доктора возле консоли ТАРДИС. Ему хочется долбить по панели управления, пока не повалит сноп искр, и кричать так, чтобы вся Вселенная слышала. — Как я могу?, — говорит он на выдохе, пальцы плотно вцепились в металлическую поверхность, и глаза отчего-то щипет. Клара до неприятного покалывания стискивает зубы, — я ведь шел к тебе четыре с половиной миллиарда лет. Её дом, откуда они вместе вынесли все подчистую, (так что он идеально подогнан под определение "стерильный"), теперь по-намтоящему мертвый. Такой же мертвый, как и его Клара. Доктор долго стоит в вакуумной тишине, а потом смеется, запрокинув голову, пока соленое отчаяние переламывает ему ребро одно за одним. На камине - больнично-белом, с пустыми рамками из под фотографий - тот самый её портрет и режущий глаз лист бумаги, сложенный вдвое. "Лети к Билл. Покажи ей все Время и Пространство. Научи есть эти синие фрукты и водить космолет. Расскажи ей миллионы историй. Не дай отчаянию изменить себя. И, что бы не случилось - всегда помни, умник. Беги и помни." И он возвращается в ТАРДИС, перебирает пальцами кнопки и опускает рычаг. Он бежит, бежит, бежит. Потому что, ну, он же Доктор.