Доверься мне

      Хеймитч открывает глаза и чувствует острую боль. Морщится. Хватается за голову.       Перед глазами зажигаются молнии, и он не сразу различает огромную хрустальную люстру, висящую на потолке. Свет кажется ему слишком ослепительным, цвета — слишком яркими. В отражении чёрного зеркального потолка он видит себя и понимает, что находится в Тренировочном центре.       Садится и ощупывает голову, чувствуя, как его руки скользят по марлевой повязке.       — Твою мать, — рычит он, пытаясь разорвать бинт.       Слышится треск, и повязка летит на белоснежный диван, на котором мгновенно отпечатываются следы крови. Светлые пряди падают на лицо, затылок пронзает резкая боль. Он стискивает зубы и впивается руками в кожаную обивку.       По всей видимости, миротворец проломил ему голову, и от одной лишь мысли об этом лицо Хеймитча тотчас искажается. Ему не терпится найти этого мнимого борца за справедливость и разломить его череп на две части.       Ментор яростно ударяет кулаком по дивану, и предплечье начинает пульсировать. Он и забыл, что удар телескопической дубинкой пришёлся не только по голове.       Затем потирает ушибленное место и оглядывается по сторонам в поисках алкоголя, но вместо спасительной бутылки замечает Эффи, которая неподвижно сидит на самом краю дивана, уткнувшись лицом в колени.       До него доносится всхлип.       Он удивленно смотрит на женщину, размышляя о том, что же могло заставить Эффи Тринкет рыдать в его комнате.       Первую причину — смерть Юты — он почти сразу же отметает. Эффи не хуже него знает, что трибуты Дистрикта Двенадцать никогда не выживают, и поэтому не слишком эмоционально воспринимает их смерть. Более того, она, в отличие от него, даже не пытается отвлечься. И это одна из тысячи причин, по которой он не может её терпеть.       Второй повод — миротворцы, которые, вероятно, сказали Эффи про оказание сопротивления и грозящий арест, означавший, что в следующем году ей одной придется тащиться в Двенадцатый — ”Хеймитч, чёрт бы побрал эту дыру!” — Дистрикт. Эта причина кажется ему несколько убедительней и, кроме того, он бы с удовольствием провел остаток жизни в тюремной камере, лишь бы никогда больше не видеть этих треклятых Игр и несчастных детей. Но поскольку он — единственный ментор во всем Двенадцатом дистрикте, его не имеют права взять под арест даже на несколько суток. Разве что если он не прикончит самого президента Сноу.       Хеймитч перебирает ещё несколько потенциальных причин, прежде чем нехотя обращается к куратору:       — Эффи, — ответом ему служит молчание, и он повторяет её имя громче. — Эффи!       Она ещё крепче обхватывает свои колени, забиваясь в самый дальний угол огромного дивана. Хеймитч закатывает глаза:       — Солнышко, если ты искала Порцию, то, вероятно, ошиблась дверью, — он ещё раз обводит комнату взглядом и не замечает ни одной бутылки, хотя помнит, что оставлял алкоголь недопитым, когда уходил. — Кстати, ты не видела мой... — ментор осекается на слове ”виски” и смотрит на Эффи, которая продолжает молчать.       Она и тишина — несовместимое сочетание. Молчание не свойственно ей в той же мере, что и появление в публичных местах без её глупых париков и нелепых нарядов. Должно быть, произошло что-то действительно серьезное.       — Слушай, я не знаю, почему ты здесь, и, честно, не горю желанием это узнавать, так что если тебе нужна компания — найди кого-нибудь другого, — его голос сквозит безразличием. Он поднимается с дивана и, еле удерживаясь на ногах, направляется в сторону минибара.       На самом же деле он прекрасно понимает, что Эффи не ошиблась. Она пришла именно к нему, но чем быстрее она уйдет, тем будет лучше, прежде всего, для неё самой.       — Юта умерла, — Эффи слегка приподнимает голову и всхлипывает.       — Отлично! Наконец, я смогу выпить.       Хеймитч никогда не прощается с иронией, но даже в его голосе сейчас слышится скорбь, которая мгновенно перерастает в ярость. Он достает из бара бутылку и откупоривает её сильнее, чем следовало бы, в результате чего виски выплескивается ментору на рубашку.       Он чертыхается, хватает стакан и до краев наполняет его содержимым бутылки.       Юта и Ботхи были первыми, кому вместе удалось дойти до восьмерки.       Они не должны были погибнуть.       Хеймитч делает несколько глотков и закрывает глаза.       — Странно, что тебе вообще есть до этого дело. Или, может быть, изображая мнимую скорбь, ты пыталась вызвать сострадание у спонсоров? — он усмехается. — Жаль, что это не сработало. Они мертвы, можешь больше не притворяться.       Эффи вздрагивает. Слова Хеймитча пронзают её, словно острые ножи. Она поднимается с дивана и обхватывает руками свои оголённые плечи.       — Извини, — по её щеке скатывается слеза. — Мне действительно жаль, что это не сработало, — она холодно повторяет его фразу и направляется к двери.       — Ты пришла сюда только ради этого? — ментор хмурится. — Сказать, что Юта умерла?       Она разворачивается и качает головой, поднимая на него глаза, полные отчаяния и боли:       — Это уже не важно, Хеймитч.       Эффи кажется совсем беззащитной. Они знакомы уже много лет, но он никогда прежде не видел её такой. Не видел её настоящую.       Она стоит перед ним в пышном кружевном платье, но выглядит совсем обнажённой. Только сейчас он замечает, что на ней нет парика — её светло-русые локоны ниспадают на плечи крупными завитками.       Она подавлена, но старается держаться. Она не притворяется.       Эффи и правда сожалеет о смерти трибутов. И она пришла к нему, потому что знает, что он сломлен не меньше неё.       — Ты думаешь, что только тебе одному может быть больно, Хеймитч, но это не так, — рука Эффи останавливается в нескольких миллиметрах от дверной ручки, когда она вновь решает заговорить. Её голос дрожит. — Ты ненавидишь меня. Ненавидишь так же, как и всех остальных капитолийцев. Но ты ничего обо мне не знаешь, — она поднимает глаза наверх, пытаясь сдержать слезы. — Я надеялась, что мы команда, и мне жаль, что у тебя другое мнение на этот счёт.       Хеймитч замирает. Он видит, как она дрожащими руками открывает дверь, слышит, как она прерывисто дышит. Её бледная кожа кажется почти прозрачной, и она еле держится на высоких каблуках.       ”Ты думаешь, что только тебе одному может быть больно, Хеймитч”, — в тишине он все ещё слышит её голос.       Он всегда ненавидел Капитолий, но после того, как победил в Квартальной Бойне, стал ненавидеть и тех, кто с ним связан — капитолийцев, спонсоров, стилистов, команду подготовки и даже куратора Дистрикта Двенадцать.       Всех, кто причастен к Играм.       Он видел только то, что хотел видеть. Ненависть ослепила ему глаза, и он не заметил, что она была единственной, кто помог ему не сойти с ума.       — Эффи, — если сейчас он позволит ей уйти, то она уже не вернется.       Хеймитч успевает ухватиться за её запястья прежде, чем она покидает комнату, и притягивает к себе.       — Останься.       Она оказывается слишком близко.       — Останься со мной, — он говорит больше, чем нужно, но сейчас он действительно хочет этого.       Эффи несколько секунд молча смотрит на него, а затем вдруг резко вырывается.       — Не надо, Хеймитч, — она качает головой. — Я знаю, чего ты хочешь.       Его губы расплывается в ухмылке.       — Серьезно? И чего же? — он выжидающе смотрит на неё, но все-таки произносит: — Я всего лишь попросил тебя остаться со мной, солнышко.       Она бросает на него недоверчивый взгляд, но не уходит. Хеймитч усмехается. Она права. Он и правда совсем ничего не знает о ней.       — Так зачем ты пришла? — он закатывает рукава рубашки и вновь наполняет стакан.       Эффи мрачнеет.       — Я... я пришла, чтобы отдать тебе это, — она подходит к Хеймитчу, раскрывает его ладонь и вкладывает в неё небольшой медальон. Тот самый, который так крепко сжимала в руках Юта, когда была на арене.       Хеймитч хмурится.       — Откуда он у тебя? — он пристально разглядывает украшение, на котором виднеются следы крови. — Разве медальон не упал в расщелину?       — Оникс достал его, после пушечного выстрела. Профи были очень заинтересованы в том, что заставило Юту остаться на месте, но когда они убедились, что это обычная безделушка, то выбросили его. Цепочка зацепилась за рукоятку ножа, и когда тело... — Эффи замолкает. — Когда малышку поднял планолёт, медальон не упал вниз.       — А причём тут я? — и вновь это холодное безразличие.       Хеймитч бросает украшение на стойку и опустошает стакан.       — Это принадлежало Ботхи, и медальон вместе с телом Юты должны были отправить в Двенадцатый, к их родным.       — У них нет родных, Хеймитч! — голос Эффи срывается. — Они из приюта!       Он крепко сжимает в руках стакан и вспоминает пронзительный детский крик.       Крик, который уже никогда не сможет забыть.       Перед глазами начинают всплывать картинки: Дом Правосудия, люди, выстроенные в несколько рядов, миротворцы, телевизионщики с камерами. Очередная Жатва.       То был пасмурный день. Дождь лил с самого утра, и чёрная земля на площади превратилась в хлюпающую грязь. Люди, промокшие, с серыми изможденными лицами, безучастно смотрели на сцену, когда Эффи достала из огромного круглого шара листок и торжественно произнесла её имя:       — Ютиа Линч!       Толпа расступилась. На огромных экранах появилось изображение маленькой, ростом не больше шестидесяти дюймов, девочки, которая медленными шагами направлялась к сцене.       Её тёмные мокрые волосы небрежно ниспадали на крохотные плечи, а порванное со всех сторон платье не доходило и до колен. Она в страхе смотрела на возвышающийся пьедестал своими большими серыми глазами, которые казались ещё больше на её исхудавшем и испуганном лице.       Поднялась на первую ступень, когда из толпы вылетел мальчик.       — Юта, нет! — его крик пронзил напряженную тишину.       Он бросился к девочке, но поскользнулся на грязи и упал. Миротворцы тут же подхватили его под руки и потащили прочь от сцены. И в этот момент Эффи произнесла ещё одно имя.       Ботхи Линч.       Трибуты, выбранные для участия в 73-их Голодных Играх — брат и сестра. Это было слишком нереально, чтобы быть правдой, но это была правда.       Ботхи вырвался из рук миротворцев и кинулся к девочке, которая в оцепенении стояла возле кафедры. Он крепко сжал её руку и прокричал, обращаясь к толпе:       — Кто-нибудь из нас обязательно победит! Вот увидите! — его голос звучал уверенно, но каждый понимал — должно быть, и сам Ботхи — что они не вернутся домой.       И они не вернулись.       Ботхи и Юта погибли на арене, когда из двадцати четырех трибутов в живых остались только восемь.       — Тогда выброси этот чертов медальон или оставь себе, — холодно бросает Хеймитч, возвращаясь к реальности. — Он мне не нужен.       — Они хотели, чтобы он был у тебя, — голос Эффи дрожит. — Ботхи верил, что кто-нибудь из них отдаст тебе этот медальон лично после победы.       — Зачем?       — Чтобы ты... чтобы мы никогда их не забыли.       В комнате повисает тишина. Ментор ставит стакан на стол и равнодушно произносит:       — Они ничем не отличались от других трибутов Двенадцатого, — он берёт в руки бутылку и делает несколько глотков. — Да, у них был шанс победить, но они погибли, и мне незачем хранить эту безделушку. Если этот медальон так дорог тебе, то забирай его.       На глаза Эффи наворачиваются слёзы.       — Они были совсем одни. Одни, понимаешь! Других трибутов дома ждала семья, а у них не было никого, к кому они могли бы вернуться. Юта и Ботхи хотели победить, чтобы стать нужными. И они боролись не ради славы, а ради нас, Хеймитч! Ради нас двоих! — она всхлипывает и хватает медальон, крепко сжимая его в руках.       — Откуда ты это знаешь? — рявкает он.       — Потому что я поверила в них!       Её фраза на несколько секунд повисает в тишине.       — Мы сделали все, что смогли, — спокойно произносит Хеймитч.       — Нет, мы могли сделать больше! — кричит Эффи и закрывает лицо руками.       И она права.       Ботхи и Юта погибли по его вине, потому что он не смог найти ни одного спонсора. Он и не пытался этого сделать. Просто молча наблюдал, как его трибуты умирают.       — Хеймитч, — шепчет она. — Я больше так не могу.       Эффи дрожит. Её ноги подкашиваются, и она падает на ярко-оранжевый ковёр. Светлые локоны скрывают её лицо, и она буквально складывается пополам.       — Не могу, — повторяет она и зарывается руками в свои волосы. Ещё немного, и Эффи впадет в полнейшую истерику.       Прежде Хеймитчу никогда не доводилось успокаивать плачущих женщин. Он в принципе не способен утешать и, более того, не переносит рыдания, но сейчас, когда Эффи на гране срыва, он просто не может оставить её совершенно одну.       Он должен ей помочь.       Ментор осторожно поднимает её с пола и убирает намокшие пряди с лица.       — Эффи, посмотри на меня, — он заставляет её взглянуть ему в глаза. — Ты не одна, слышишь. Я с тобой.       Прежде он никогда не говорил никому таких слов. И он не мог и предположить, что она станет первой, кто их услышит.       Эффи поджимает губы. Дрожь сотрясает её тело, и кажется, что ещё немного — и она рухнет в обморок.       — Я с тобой, — повторяет Хеймитч и прижимает её к себе. Она обхватывает руками его спину и вцепляется в рубашку длинными ногтями.       Она вновь оказывается слишком близко.       Она. Эффи Тринкет. Капитолийка, от которой он всегда старался держаться подальше.       — Нет, — внезапно она начинает качать головой и резко отстраняется. — Ты уйдешь. Ты всегда уходишь, когда нужен мне.       Это правда. Он никогда не оставался рядом с ней, хотя знал, что она нуждалась в нём. Он уходил, оставляя её одну.       — Я все ещё здесь, Эффи. И я не уйду, — твердо произносит он, но понимает, что она не верит ему. Он бы и сам себе не поверил.       — Не надо, Хеймитч, — она слишком хорошо его знает.       Эффи опускает голову и что-то произносит, но он не может разобрать ни единого слова. Он не должен переступать черту. Не должен терять контроль над ситуацией. Не должен терять контроль над собой. Но он не может отпустить её. Не может отпустить её сейчас, потому что только так она сможет поверить ему.       Он вновь притягивает её к себе и наклоняется ниже. Настолько, что она может чувствовать его дыхание на своей шее. Им обоим нельзя переступать эту черту. Но что-то подсказывает, что они уже сделали это.       — Доверься мне, — шепчет он и увлекает её за собой в комнату, погружённую в темноту.       Осторожно опускает на постель и нависает сверху. Слышится шелест шёлковой ткани, когда их тела касаются белых простыней. В её глазах мелькает тень сомнения, но она не сопротивляется. Хеймитч слегка приподнимает её и обхватывает за талию, скользя руками по спине и пытаясь расслабить шнуровку на корсете платья. Когда ему это удается, он медленно опускает его вниз, ведя руками по её обнаженной коже.       Эффи все ещё дрожит. Он притягивает её к себе и ощущает манящий запах сладких духов. Её запах.       Губы касаются нежной кожи. Он поднимается выше и обхватывает её лицо руками.       — Я никуда не уйду, Эффи, — он слегка сжимает её плечи, пытаясь не причинить боль.       По её щеке скатывается слеза, и Хеймитч ещё крепче прижимает Эффи к себе, накрывая её губы своими. Отчаяние, страх, ненависть, наслаждение — все чувства смешиваются в одно. Нечто новое, неизведанное, но до безумия притягательное.       Она отвечает ему.       Поцелуи ставятся жарче и обжигают губы, тела соприкасаются, комната наполняется шумными вздохами.       Она знает его слишком хорошо. Но сейчас, должно быть, Эффи Тринкет и правда поверила ему.