Вино, шампанское и огневиски

- Повелитель! – звенит тот голос, который он помнил, даже спустя четырнадцать с лишнем лет разлуки, тот голос, который он слышал в навязчивых снах.        Он резко оборачивается, чтобы увидеть у камина её. Его… привычку, наваждение, прихоть? Его любовницу.        Темный Лорд никогда не понимал, что именно испытывает к своей самой верной стороннице. То, что было между ними, выходило далеко за рамки обычных отношений Повелителя и Пожирателя Смерти, и, само собой, не укладывалось и в общепринятые рамки любви. Но тут ничего удивительного не было – они и сами всегда переступали эти самые пресловутые рамки, расставленные посредственным большинством. И всё-таки, что это было? Любовь? Из-за любви можно принять на себя Аваду Кедавру, которая предназначается объекту воздыхания, но на это он точно был неспособен, хотя бывало, что ради леди Лестрейндж он иногда пускал под откос все свои планы и жертвовал многим, хотя злился сам на себя. Привычка? Привычка это нечто неотъемлемое, но отнюдь не важное. Он же хотел держать Беллатрикс Лестрейндж при себе постоянно, и это уже напоминало потребность, а не привычку. Но если потребность, то какого рода и какой степени?        Она изменилась, и очень сильно. Когда они виделись в последний раз, Беллатрикс было тридцать. Теперь ей сорок пять, она провела полтора десятилетия в Азкабане, подверглась страшным пыткам, была истязаема дементорами. Её скулы заострились, волосы были пронизаны сединой, она казалась болезненно худой, но в её ввалившихся глазах читалось всё то же обожание.        Они замирают, внимательно рассматривая друг друга. Оба сравнения с воспоминаниями не утешительны, но ни Беллатрикс, ни Волдеморт не думают об этом. По щекам Беллатрикс градом текут слезы, когда она делает шаг в его сторону. И он забывает о том, что в течении часа в Малфой-меноре должны появиться другие узники, он не думает ни о ком, когда быстрым шагом пересекает комнату. У Беллатрикс подкашиваются ноги от переживаемых чувств, но он оказывается достаточно близко, чтобы успеть прижать её к себе так крепко, как это только возможно, так, чтобы у неё ребра затрещали. На него волной обрушивается радость, близкая к счастью, и это так странно естественно, хотя и непривычно. Он высоко и громко смеется, утыкаясь лицом в её растрепанные волосы. Беллатрикс рыдает, безумно хохочет, и с неожиданной силой обнимает его в ответ.        Как так вышло, что однажды он, взрослый мужчина, более сорока лет избегающий всех привязанностей, с первой встречи буквально загорелся желанием получить сопливую девчонку, которая годилась ему в дочери? Да причем как ещё загорелся! Плюнул на Рудольфуса, преданностью которого всегда дорожил, плюнул на мнение Ближнего Круга, который почти в полном составе решил, что у Хозяина с приближением старости помутился рассудок, плюнул на то, что давным-давно обещал себе избегать серьёзных отношений, которых никогда не хотел. А когда мимолетное увлечение успело превратиться во что-то большее? Когда та сумасбродная девчонка, что так нахально пыталась с ним играть, стала статной и влиятельной женщиной, королевой мира сего, его Черным Ферзем? Может, это произошло, когда он сделал её своей женщиной? Или когда дал ей Темную Метку? Или когда Беллатрикс вошла в Ближний Круг? Или тогда, когда она потеснила даже Сильвия Лестрейнджа, его самого старого и верного соратника, и стала занимать место по правую руку от Милорда на каждом собрании Пожирателей, за каждой трапезой, да и вообще везде и всегда? Возможно, всё-таки тогда, когда взяла на себя всю ответственность за его организацию в том страшном ноябре восемьдесят первого, когда приняла на себя командование разрозненными кучками Пожирателей, когда смогла дать организованный бой аврорам, штурмующий Лестрейндж-холл? Так или иначе, но на том проклятом суде по делу Лонгботтомов она уже имела корону на голове, уже была Миледи, когда выслушивала приговор этих ничтожеств, посмевших судить королеву. И она оставалась ею, когда вытерпела пятнадцать лет нечеловеческих страданий в Азкабане, но не отчаялась, не перестала верить в него, не сломалась. И, разумеется, он была Миледи, когда он давал распоряжения группе Пожирателей Смерти, готовящей побег, чтобы они спасли её первой, во что бы то ни стало, любой ценой вытащили её и вернули ему.        Темный Лорд чуть отстраняет от себя Беллатрикс, чтобы взять её лицо в руки, алчным взглядом уставиться на неё, а после жадно припасть к потрескавшимся и нервно искусанным губам своими. Они оба, как изможденные в пустыне странники, упиваются этим безумным, грубым поцелуем с привкусом крови.        Волдеморт уже не пытался трезво проанализировать, что именно связывает его с этой женщиной. Что заставляет по-своему дорожить ею? Сколько там длится их роман с учетом пятнадцатилетней разлуки? Четверть века или около того. Внушительная цифра, слишком большая, чтобы даже заикаться о банальном желании или чём-то в этом роде.        Он ведет себя, как безумный, хотя и клялся самому себя держать себя в руках. Он, кажется, всё ещё смеется, как ненормальный, опять отрывая от себя Беллатрикс, чтобы видеть её лицо, судорожно касаться руками её волос, сжимать хрупкие плечи, изящные руки, чтобы поверить, что она – материальна, что наконец-то она снова с ним.        Если это любовь, то в ней точно нет проигравших и победителей. Волдеморт уничтожает её волю и гордость, она – его слабое место. При этом он уверен, что убьет каждого, кто причинил ей какой-либо вред за эти пятнадцать лет, как уверен и в том, что она готова провести в Азкабане ещё столько же ради него. Они оба только проигрывают от своей связи, и Лорд Волдеморт точно знает, что однажды этот роман ещё аукнется ему, потому что он никак не имеет права так забываться из-за женщины.        Он разрешает ей так же судорожно хвататься за него, потому что понимает – ей тоже необходимо поверить, что он настоящий, а всё происходящее – не плод её больного воображения, не очередные галлюцинации, вызванные крайним истощением, болью и страхом. Кто бы видел сейчас ледяного и сдержанного Лорда Волдеморта! С каким упоением он вырывал у своей фаворитки поцелуй за поцелуем, с каким восторгом прижимал её к себе за талию, с каким удовольствием запутывался пальцами в гриве уже не таких густых и мягких, как раньше, волос.        Темному Лорду не верилось, что это и есть любовь. С её стороны – возможно. Беллатрикс совсем теряла рассудок, когда дело касалось её Милорда. Она не владела собой, она унижалась перед ним, она была рада стать его собственностью, она сгорала от пожара чувств, теряя саму себя, разрушаясь, превращаясь в безвольную рабу. Но Темный Лорд такого за собой не замечал, хотя и не мог объяснить свою привязанность. Когда-то леди Лестрейндж восхищала его своей ослепительной внешностью, но теперь-то Азкабан пагубно сказался на её теле, раньше она приятно удивляла колоссальным магическим потенциалом, но теперь наверняка совершенно разучилась контролировать свою магию, как и эмоции, когда-то она вызывала искреннее уважение одной своей властностью, которой подчинялись маститые Пожиратели Смерти, а теперь Белла растеряла последние крупицы достоинства, казалась совершенно невменяемой, когда-то он считал, что Беллатрикс очень умна и ему ещё не встречались люди, которые бы настолько хорошо его понимали, но после тюрьмы её разум наверняка был совершенно расшатан. Годы назад он думал, что не прогадал, дав любовнице Темную Метку - Лестрейндж была словно заговоренная, а по её жилам тек Феликс Фелицис, не меньше. Чтобы он ей не поручал, будь то политическая игра, кровавый рейд или беспощадные пытки врага – она справлялась идеально, с лёгкостью. А теперь? Сможет ли она быть такой же сильной и искусной в боевой магии, как раньше? Она ведь так слаба, что едва стоит на ногах, её руки дрожат, о какой боеспособности может идти речь?        Ему плевать на всё это, как плевать на то, что вместо привычного, но почти забытого аромата тяжелых сладких духов от неё пахнет сыростью Азкабана. Он все равно желает только её одну, всё равно не может насытиться ею. Гриндилоу знает, что такое эта хвалёная всеми любовь… Он никогда не верил и не поверит в её существование, а то, что обуяло саму Беллатрикс – чистой воды безумие. Настоящее болезненное безумие, в котором она тонет, теряя последние песчинки гордости и разума. - Я должен поприветствовать остальных, - нехотя говорит Лорд Волдеморт, отстраняясь. - Я умру, если вы оставите меня опять, - стонет Беллатрикс, даже не представляя, как трудно её Повелителю и впрямь это сделать. - Жди меня здесь, я вернусь очень скоро, - всё-таки говорит Милорд, чуть сжимая плечо Беллы, а после, не взирая на её слабые возражения, аппарирует в большую гостиную, уже полную других узников.        Там он долго и нудно что-то говорит своим изрядно постаревшим коленопреклоненным соратникам, вдохновляя их на жажду мести и волю к победе. Он ведет себя достаточно сдержанно, чтобы никто не понимал, что почти все его мысли наверху, с Беллатрикс. Только совсем поседевший Рудольфус, кажется, всё знает, потому что криво ухмыляется.       Четверть часа, которую Милорд проводит со своими Пожирателями Смерти, кажется бесконечно долгой. К счастью, он может сделать акцент на том, что все они заслужили отдых, и свернуть свою пафосную речь весьма быстро.        Когда все формальности улажены, Темный Лорд возвращается в свои покои. Беллатрикс в это время успела зайти в душ, желая смыть с себя настойчивый запах тюрьмы, смыть все страдания, всё отравляющее душу безумие. Словно не было этих ужасных пятнадцати лет, она гордо восседает на краю его постели в толстом махровом халате, снимает с волос полотенце и буквально сияет от радости и восторга, глядя на властителя своего сердца, души и палочки. - Милорд, - выдыхает Белла с обожанием. - Иди в кровать, Беллатрикс.        Не хочется звенеть на все покои грозным приказом, получается что-то в меру властное, но не жесткое, потому что слишком по-домашнему трещат поленья в камине, слишком интимная обстановка в этой комнате, чтобы он мог оставаться ледяным и недостижимым Лордом Волдемортом, тем более в присутствии Беллатрикс, которая всегда умела поразительно точно определять его настроение.        Беллатрикс поднимается и медленно проходит к середине кровати, садится, и халат слегка сползает с худого плеча. Её волосы с парой седых прядок пышным каскадом струятся по спине, вьются мелким бесом после ванны, оттеняют кожу болезненного серого цвета, и Белла кажется своему любовнику красивой, словно годы и Азкабан не коснулись её.        Когда-то Волдеморт думал, что в ней одной схлестнулось всё то, что он ценил и любил в женщинах. Речь не только о внешности, конечно, но и о характере, манерах, в каждом движении и взгляде… Теперь же не осталось ничего, кроме покалеченной телесной оболочки и воспаленного разума. Хотя она по-прежнему словно читает его мысли и делает всё так, как ему хочется. И он всё ещё уверен, что эта женщина была рождена, чтобы принадлежать ему. Только он сумел подчинить её, обуздать спесивый норов, приручить эту венгерскую хвосторогу, как ласково называл жену Рудольфус. Он с самого начала, с первого взгляда на совсем юную леди Лестрейндж, понял, что она совершенно особенная, исключительная, что ей самой судьбой предназначено быть коронованной им. И его не остановила ни чудовищная разница в возрасте в двадцать шесть лет, ни тот факт, что эта женщина была замужем за его Пожирателем Смерти, ни даже то, что её фонтанирующие эмоции повергали его в шок. И через пару месяцев после побега Беллатрикс из Азкабана он не будет сомневаться в правильности своего выбора. Слыша шепотки слуг, он не станет колебаться, почти каждый вечер активируя Метку Беллы. Её будут называть сумасшедшей, совершенно слетевшей с катушек, ненормальной. Начнут говорить, что теперь она бездарна и бесполезна, а держать такого бойца – себе дороже. Уже скоро Милорд увидит, что её поведение стало иррационально, непредсказуемо, но… Он только запустит Круциатус в распустившего язык Нотта и пригрозит болтливому Яксли, заявив всем и вся, что Беллатрикс Лестрейндж совершенно нормальна и каждый, кто посмеет сказать иначе, будет обвинен во лжи и сурово наказан. - Одному Салазару известно, как я ждала этой минуты, мой Повелитель, – нежно шепчет Беллатрикс, взволнованно на него глядя. – Каждую секунду каждого дня я грезила о том, чтобы вновь увидеть Вас. Я готова опять пройти все круги Ада, чтобы потом быть с Вами вечно, мой Лорд, мой драгоценный Повелитель, мой Хозяин…        Он приближается к постели, скидывая с плеч мантию и оставаясь в брюках и черной рубашке. Её голос проникает в клочок его души, заполняет разум, и на несколько часов остается только одна Беллатрикс. Когда она увлекает его на постель, Темный Лорд чувствует примерно то же, что и в ночь своего возрождения. Как будто он оживает, когда по телу проходит волна жара. Словно лишь теперь он возрождается в полном смысле этого слова, только держа в объятиях Беллатрикс.        Её глаза на иссушенном, испещренном морщинками лице всё такие же живые и любящие, и он убеждает себя в том, что любовница не так уж и изменилась. Теперь, когда исчез запах Азкабана, в это легче поверить.        После возрождения он окончательно сбил все ритмы, которые только можно, в своём организме. Сердце билось пугающе медленно, кожа всегда оставалась ледяной, он никогда не мог до конца согреться, почти не ел, почти не спал… Но сегодня он ощутил, как давление лет упало с плеч, почувствовал, как смертельная усталось от сплошного противостояния Дамблдору отходит на задний план, ощутил какими силами его наполняет единение с Беллатрикс.        На её теле теперь больше шрамов, и он даёт себе слово, что за каждый из них аврорат получит своё сполна. Беллатрикс ужасающе худа, она напоминает скелет, обтянутый кожей, но при этом только больше похожа на Милорда. Азкабан начисто стёр разницу между ними, которая когда-то так сильно бросалась в глаза.        Когда их роман только начинался, Лорду Волдеморту было далеко за сорок, Беллатрикс Лестрейндж - чуть за двадцать. Он уже казался болезненно бледным, слишком худощавым, радужки отливали зловещим красным, зрачок несколько деформировался, удлиняясь, Беллатрикс же была обворожительна – свежая, цветущая, совсем юная, кажущаяся такой хрупкой на фоне его высокой фигуры.        Теперь трудно сказать, на сколько оба они выглядят. Возраст Милорда казался неопределимым хотя бы потому, что его тело оставалось сотканным из магии после возрождения, некогда красивое лицо с правильными чертами сделалось обезображенным. Что же касается Беллы… Азкабан выпил из неё всю жизнь, превратив одну из первых красавиц света в что-то тощее и костлявое. Теперь она как никогда гармонично смотрелась рядом с Темным Лордом.        Костлявые пальцы сжимают исхудавшее запястье, тонкие губы терзают потрескавшиеся и слегка припухшие, багряные нечеловеческие глаза смотрят в воспаленные черные, в которых отчетливо читается безумие. Всё так, как и должно быть. Сплетаются два худых тела, на которых можно пересчитать все ребра, глухому рыку вторят хриплые вскрики, только в момент соития в двух словно безжизненных пародиях на человеческие существа вспыхивает жизнь. В этом есть какая-то особенная эстетика отвратительного на взгляд Милорда. Пусть годы отняли у них обоих красоту, пусть темная магия и тюрьма иссушили их души, никакая сила не способна разорвать эту порочную связь.        После этих проклятых Богом и Дьяволом пятнадцати лет всё выходит как-то неловко, слишком быстро, алчно. А, может, они оба уже не способны на те пламенные ночи, которые имели место в прошлом? Лорд Волдеморт старался не думать об этих глупостях, раз за разом насаживая любовницу на себя, сжимая в объятиях её тонкое тело, опаляя поцелуями худые ключицы. Белла, наверняка, тоже ни о чем не думала. Она просто была собой в полной мере, отдаваясь человеку, которого любила больше жизни.        Через некоторое время Темный Лорд полулежал в изголовье своей постели исполинских размеров со стаканом огневиски в руках, а Беллатрикс устроилась рядом, опустив голову ему на грудь, и говорила, говорила, говорила. Наверное, он никогда не слушал её так долго ни до, ни после. Но он должен был знать обо всём, что приключилось с его женщиной за эти годы, потому что только он имел силу и власть, чтобы покарать каждого, кто истязал его фаворитку.        Он же никогда злоупотреблял спиртным, почему же теперь в руке это несчастное огневиски? Почему так хочется сделать несколько обжигающих глотков, попытаться успокоить нервы? Возможно, дело в том, как красочно Беллатрикс описывает свою боль и свой страх, что испытала тридцать первого октября восемьдесят первого года. Или, вероятно, она слишком живо поведала о мясорубке в Лестрейндж-холле, когда за ней и остатками Пожирателей Смерти пришли авроры. Так он думал, пока Белла не рассказала про пытки, которым её подвергали авроры, и про всё то, что пережила в их застенках, пока не попала в Азкабан, где ежедневно подвергалась нападкам дементоров. Во всем этом не было ничего удивительного или неожиданного, даже в той мерзости, на которую осмелились двое тюремщиков из небольшого человеческого штата Азкабана – ведь Беллатрикс тогда была ещё очень хороша собой. - Я не могу заснуть, - решительно заявляет Беллатрикс. – Очень боюсь, что когда я проснусь, вы окажетесь лишь сном, мой Лорд.       Он проводит рукой по черным с проседью локонами любовницы. Ласкает её, как верную собаку, в которую когда-то превратил гордую и своевольную леди Лестрейндж. Чуть сжимает хрупкое плечо в знак… единения, подбадривания, чего? Это так уместно, но опять так непонятно человечно.        Беллатрикс жмется к нему ещё плотнее, крепко обвивает руками талию, кладёт голову на грудь, чтобы слышать стук сердца и… почему-то плачет. - Теперь всё будет, как надо, Белла. – Волдеморт сам не понимает, зачем это говорит, обнимая любовницу.        Разве она нуждается в таких глупых и никчёмных словах? Ей сорок пять лет, она прошла войну и Азкабан, она сильная волшебница и взрослая женщина… Но для него Беллатрикс всегда молодая и хрупкая по определению, потому что только он знает её настоящую, без всей этой бравады, без ложных масок. - Я живу только Вами, мой Повелитель. Если что-то случится, если… Весь мир для меня рухнет, - хрипловато говорит она.        Разумеется, он в этом и не сомневался. Знал, чем он является для Беллатрикс Лестрейндж. Она уже доказала все свои слова, проведя пятнадцать лет в самой страшной тюрьме мира. Впрочем, он и так был в ней уверен, даже никогда не ревновал и в те годы, когда Белла была пышущей здоровьем молодой красавицей.        Ревновать к Рудольфусу было глупо и бессмысленно. С ним Лорд Волдеморт уже давно свыкся, как с неизбежным злом. Впрочем, Лестрейндж был верным слугой, служил ему не из-за корысти и жажды власти, но исключительно потому, что боготворил самого Милорда. Жаль, конечно, но так уж вышло, что один из его лучших слуг, его фаворит, является мужем Беллы и любит её до безумия, но из уважения к заслугам Рудольфуса Темному Лорду иногда приходится закрывать глаза на то, что тот без памяти влюблен в собственную жену. Да и Беллу сложно винить – Руди это её старая привычка. Руди был ещё до появления Милорда в жизни Беллы, и она слишком сильно к нему привыкла, чтобы Милорд мог потребовать её разорвать все отношения с мужем. Крауч тоже не в счёт. Во-первых, теперь он мертв. Во-вторых его связывало с Беллатрикс всего несколько издевательских поцелуев Беллы, один из которых и привел Бартемиуса в ряды Пожирателей Смерти. Беллатрикс питала интерес к мальчишке совсем непродолжительное время, он ей быстро наскучил. Можно было бы приревновать Беллатрикс к Малфою, потому что между ними точно что-то было в своё время. Это что-то однажды чуть не разорвало помолвку Беллы с Рудольфусом, и оттянуло на пару лет неизбежную свадьбу младшей дочери Блэков и Люциуса. Но теперь Люциус сторонится Беллатрикс и, кажется, даже опасается её. На этом, пожалуй, всё. С остальными Беллатрикс вела себя слишком высокомерно, как истинная Миледи, чтобы что-то недостойное могло иметь место. Теперь и думать глупо о возможном предательстве, никому кроме него и, возможно, старины Рудольфуса, она не нужна. И Лорд Волдеморт уверен в Беллатрикс Лестрейндж, как в самом себе. - Что со мной может случиться? – презрительно спрашивает он, почему-то бодрясь.        Он устало потирает переносицу, бессонница совсем извела. Но Милорд всё так же гладит по волосам Беллатрикс, а потом и вовсе улыбается с видом триумфатора, когда она смотрит на него снизу вверх, смотрит, как на Бога, как на Идола, как на центр мироздания. Смотрит так, словно он всё ещё красив и привлекателен, как до его падения в восемьдесят первом. И Милорд почему-то пытается держаться так же уверенно, как всегда, чтобы в её глазах больше не блестели слезы страха, чтобы ничто не угрожало хрупкому равновесию её рассудка. - Моя глупенькая Белла, - усмехается он, проводя тонкими пальцами по её впалой щеке. – Сколько раз я должен повторить, что со мной ничего не может случиться? - У вас очень усталый вид, - выдает Беллатрикс. - А что, если… Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг у Дамблдора есть какой-то план? – к его удивлению в её глазах опять стояли слезы.        Что за излишнее волнение по поводу и без, смена настроений – это всё напрягало, особенно если учитывать тот факт, что в роду Блэков частенько проявлялось сумасшествие.        Он тяжело вздохнул, сжимая в кулак терпение. Ну что ещё ей сказать, чтобы избавиться от этого нытья? - Уже очень скоро мы будет чествовать мою абсолютную победу, Беллатрикс. Падет последний оплот Ордена Феникса, убитый новостью о том, что я прикончил их замечательного предводителя, а потом и избранного, и во всей Магической Британии воцарится моя непререкаемая власть. - Вы уже говорили так однажды, - едва слышно выдыхает Беллатрикс. - Я даю тебе слово Лорда Волдеморта, что все враги будут повержены и подвергнуты экзекуции, - твердо говорит Милорд, отставляя на прикроватную тумбочку бокал огневиски.        Беллатрикс улыбается и с готовностью кивает. Когда она улыбается, она кажется немного моложе и живее.       Поддаваясь минутному порыву, он проводит рукой по щеке любовницы. Она смотрит на Милорда с обычным немым обожанием. Она, как обычно, совершенно опьянела от его внимания и уже не владеет собой. Темный Лорд с неудовольствием замечает, что сам не может отвести глаз от леди Лесрейндж. После столь длительной разлуки он ловит себя на том, что хочет видеть её постоянно. - Я никогда больше не отойду от Вас ни на шаг, - решительно отвечает Белла. - И пусть будет что будет, но я лучше умру, чем опять буду разлучена с Вами, мой Лорд.       И опять опять говорит правду, потому что с этой минуты будет со своим Повелителем практически постоянно. Будет и в минуты триумфа, когда они будут радоваться кончине Дамблдора и подчинению Хогвартса власти Пожирателей. Будет рядом даже тогда, когда другие будут бояться гнева и наказаний. Будет рядом во всех сражениях, в том числе и в их последнем бою, когда уже все отчаются и сложат руки, когда колеблющиеся предадут, а верные сложат головы, когда её родная сестра нанесет удар в спину Темному Лорду, а Рудольфус гулко упадёт на каменный пол Большого зала, сраженный вражеским проклятием.        Милорд крепко прижимает Беллатрикс к себе, ничего не говоря. Он не будет говорить красивых слов, просто решит для себя, что сделает всё для того, чтобы эта женщина дожила до конца его войны. И, поражаясь своему легкомыслию, будет жертвовать очень многим, чтобы уберечь Беллу от смерти или нового заточения. Откроет своё возрождение всему миру, явившись в Министерство Магии только для того, чтобы вырвать её из-под крючковатого носа Дамблдора, не будет наказывать Беллатрикс ни за какие её промахи, коих будет ой как немало, наконец, в битве за Хогвартс будет держать её при себе до последнего, не позволяя вступить в бой раньше времени. - Скоро мы победим, и все проблемы останутся в прошлом, - негромко говорит Волдеморт уже засыпающей Белле, касаясь губами её виска.        В глубине души Милорд понимает, что дабы победить, он должен отринуть свою единственную слабость, сжать зубы и идти к победе, не думая о Беллатрикс, не заботясь о ней в только ему свойственной холодной манере... Но Лорд Волдеморт только крепче прижимает к себе свою фаворитку, потому что знает, что не только Белла совершенно зависима от него, но и он сам слишком увяз в этой своей дурной привычке, чтобы отказаться от Беллатрикс Лестрейндж.