Воровка

Это началось недавно. Холод. От кончиков пальцев до сердца. Дрожь. Липкая, отвратительная, судорожная. Почти изморозью по спине, почти инеем на ресницах. Проклятье! Это чёртов камень навлек беду. Жадность, алчность. Письмо со строками извинений. «Сэр, отдать этот камень выше моих сил. Я не могу этого сделать, он притягивает меня, прилипает ко мне. Прошу прощения, хоть и не надеюсь на него. С.». Глупо, наивно, смешно. Знакомые маги недоумевают, не понимают природы этого холода. С каждой ночью вечный покой все ближе. На тридцатый день начинаю слышать голос вьюги. Снежной, жестокой и суровой северной бури. Она шумит в ушах, расходится инеем по спине. Мерзко и... страшно. От неё не ускользнуть по крышам, не скрыться в тенях. Весь арсенал воровских штучек бессилен против неё. Учитель смеётся, смеются и другие ученики. С грустью вспоминается первый наставник. Горько думаю, что он точно бы помог, точно бы нашёл способ, точно бы не стал хотя бы смеяться. Когда поутру приходится крошить ледяную корку на сгибах локтей и коленей, становится жутко. Бегу к колдунье. Последней надежде. Она обеспокоена, качает недоуменно головой и собирается. Говорит, что пойдём к её давней знакомой. Неуместная ревность колет затылок, но я давлю в себе это. Единственный плюс — холод дарит спокойствие, столь необходимое воровке. Ведьма тем временем накидывает на голову капюшон, поднимает шейный платок, закрывая лицо. Проделываю то же самое. К провидице прибываем под вечер. Ведьма заходит без стука. Провидица не удивляется, я тоже. У меня нет на это сил. У меня трещит мороз между висков, хрустит снег и звенят острые, как наконечники стрел, сосульки. Провидица внимательно выслушивает, изредка кивая. Я молчу, говорит ведьма. Она пересказывает мои слова, добавляет парочку своих наблюдений, щедро сдабривая речь их колдовскими словечками. Провидица заваривает крепкий кофе и заставляет меня его выпить, гадает на гуще, на картах. За окном становится совсем темно, мрак густеет, я почти чувствую это. Ведунья плюет на все и бросается в иную крайность, стучит посохом, гремит амулетами, шепчет заклятья свистящим шепотом. Не знаю, к чему она взывает, но, не найдя ответа, она возвращается к картам. Только иным. Моя ведьма говорит, что это карты мира духов. Она рассказывает что-то ещё, но я не слышу. В мыслях беспроглядная бездна с обледеневшими сугробами где-то бесконечно глубоко, на дне. Провидица говорит, что это бесполезно, что да, причина действительно в камне, чтобы я вспомнила тот день, когда его украла. А чего там вспоминать? Пасмурный день, повсюду костры и пожары. Пахнет гарью, пепел забивается в глотку, душит и давит. Горько. Стоны раненых и умирающих сверлят виски. «Город страдает, чтобы очиститься, прийти в новую эру!» — вещает какой-то блаженный с пьедестала из криво наваленных ящиков. Все кругом смазывается, сливается в бесконечную рыже-серую кляксу на фоне будто жемчужного неба. Маг стоит вместе с группой таких же. Деловито осматривает распластанного пред ним человека, потом, на мгновение задумавшись, перерезает ему глотку лезвием, прикреплённым к посоху. Скользнуть, стелясь по земле и прижимаясь к каменной стене, к нему. Секунда на размышления, несколько на действие. Руку приятно оттягивает увесистый мешочек с его пояса. Скрываясь, стараюсь не кашлять, хотя горло дерет неимоверно. В голове остаётся одна мысль, которая пульсирует и бьётся без конца. Её, спустя мгновение, и озвучивает провидица, вперившаяся взглядом в стол и стискивающая в руках амулеты. Не стоит красть у богов.