Как дневник

И снова отвратительный понедельник. Радует, что хоть не в больничных стенах, но я нутром чувствую, что сегодня случится что-то плохое. Понедельники без этого не проходят. Завтрак. Миша курит на балконе, и я не понимаю, зачем. В смысле, он ведь мог нормально выйти погулять, погода уже получше, тепло, солнце светит, зачем стоять на балконе? После завтрака в шкафу не досчитываюсь Мишиных рубашек, и становится немного страшно. Вешалки пустые. Не все, но большинство, а раньше не были не заняты только две. Я начинаю понимать, что это «что-то плохое» вступает в свои права и сжимаю кулаки до того, что ногти впиваются в кожу. Потом Миша снова смотрит телевизор, и я тоже, хотя мы оба плевать хотели на кричащую яркую картинку на его экране. Потом я протираю стекло в ванной, хотя на нем ни пылинки, ведь я чистил его позавчера. Сзади подходит Миша и говорит:  — Я сегодня уезжаю. — так легко говорит, как будто не репетировал это много раз на балконе с потухшей сигаретой в руке. Давно пора, на самом деле. У него же свои дела, съемки, проекты, всякая остальная фигня. Я говорю: — Хорошо, — хотя на самом деле совсем не хорошо, что он съезжает, и теперь я буду жить один. Один на один со стенами, вмещающими в себя слишком много. — Ты извини меня, Руслан, просто я и так из графика выпадаю по страшному, я до последнего оттягивал, уже нельзя… — он сыплет пустыми словами. Мне не нравится, что он извиняется передо мной за очевидные вещи, ведь он и так сделал мне большое одолжение, что забил на все планы и жил со мной. В семь за ним приедет такси. Помогаю складывать вещи в чемодан. И тут — еще один приступ. Цепляюсь побледневшими руками в груду рубашек, в голове снова мелькают мгновения: «А с Поперечным уже в аэропорту, да, мы по электронным билетам. Черт, Руслан, опаздываем!» — Миша собирает вещи в тот же чемодан, но он выглядит гораздо новее. «Европа, жди нас!» — упаковываю две микропетли в специальное для них отделение. — Ты чего? — Миша испуганно трясет меня за плечо. — Опять воспоминания… — с трудом говорю я, когда все предметы обретают устойчивость. — Точно, я совсем забыл! — он ныряет куда-то вглубь шкафа и достает черную тетрадь в плотной обложке. — Это дневник! — пафосно восклицает он, как будто у меня нет глаз. — Если у тебя случится такой момент, а я буду занят — пиши все суда. Потом покажешь врачу, может, в твоих приступах есть некая закономерность. Это очень важно. Я не чувствую всей торжественности события, поэтому просто киваю и беру в руки дневник. Он жесткий и приятный на ощупь. Через час выходим на улицу и ждем его такси. Трава очень зеленая, и это даже странно, потому что, когда я последний раз выходил на улицу — в пятницу — она такой не была. Он говорит, что будет навещать меня каждый три дня, и я ему почему-то верю. В конце концов, мой лучший друг. Потом зачем-то прошу закурить. Он удивляется, присвистывает «ну и Усачев», но сигарету дает. Неловко поджигаю и слабо затягиваюсь, чуть ли не плююсь, до того она противная. Но лучше плеваться от сигареты, чем от того, что я не хочу оставаться один. Такси приезжает ровно в семь, водитель помогает Мише положить чемодан в багажник. Миша грустно улыбается, говорит «до встречи» и уезжает в мартовские голубоватые сумерки. Я думаю, что уже не боюсь понедельника, потому что самое худшее уже случилось. Потом докуриваю сигарету и ухожу к себе.