Как дневник

Просыпаюсь самым последним и чуть не спотыкаюсь о пустую банку в коридоре. Солнце светит слишком ярко, поэтому я хмурюсь и закрываю плотные шторы. Быстро надеваю знакомую футболку с оскорблением чувств верующих и иду на кухню. Там, за столом уже сидят напротив друг друга Даня и Миша. Оба очень и очень злые. От Данилы веет электричеством, от Миши — остывшим чаем. — Ты возвращаешься к прошлому, пойми, — Даня хмурит лоб еще сильнее, чем обычно, и между бесцветных бровей залегает глубокая морщина. — Он уже не тот человек. Он уже другой. Миша со злобой ударяет ребром ладони по столу и почти кричит: — Ты прекрасно понимаешь, что я говорю о другом! Данила, он вспоминает! Ты понимаешь это своей башкой, а? Я помогаю ему стать тем, кем он был, а ты ни черта не делаешь. Тоже мне друг. — они не замечают меня, и я не спешу обращать на себя внимание. Данила вздыхает, поправляет рукав толстовки и неторопливо возражает: — Это я говорю о другом, а ты меня не слушаешь. Я, возможно, и не самый лучший друг, но я друг, а не нянька или мать. Миш, ты с ним возишься как с ребенком, и он это видит. Он это очень хорошо видит. — Данила очень спокоен и как будто бы отстранен, но внутри он кипит. — Нет, восхитительно, просто восхитительно! — Миша взрывается от внутренней злобы и вымещает свой гнев на Дане. — А что ты мне предлагаешь сделать? У тебя, наверное, полно охеренных идей, как всегда, ты ведь ими фонтанируешь, ты ведь из них одних и состоишь, из прекрасных идей! Ты ведь всегда прав, да? Я слушаю. — Я предлагаю оставить его в покое, — осторожно начинает Данила. — Он уже не мальчик и не подросток, а взрослый мужик, ну правда, хватит с ним носиться. Если он действительно начинает вспоминать то время, значит все нормально, да? — Да нихера это не нормально, в самом деле, — Кшиштовский упирается пальцами в стол и смотрит Дане прямо в глаза. — У тебя все также было бы нормально, если бы твой лучший друг тебя не узнал. Очень нормально, правда. И тут Поперечный взрывается фонтаном рыжик искр. Он выскакивает из-за стола, проносится мимо меня с такой скоростью, что меня обдает волной ярости, в коридоре напяливает шапку и куртку, а через секунду уже хлопает дверью так громко, что у меня закладывает уши. Минута — и воздух разряжается от его злобы. Кшиштовский выходит из кухни и в задумчивости встает в дверном проходе. Замечая меня, распрямляется и грустно спрашивает: — Ты ведь все слышал, да? Понимающе киваю ему в ответ. Он громко хрустит пальцами. — Эх-эх-эх, ну я и идиот, — он садится на диван и опускает голову. — Зря только начал этот разговор. Ты его прости, он переживает еще больше, чем я. Я не понимаю, за что он извиняется. Солнце тонет в утреннем тумане. — Давай я тебе еще чего-нибудь расскажу? Садись рядом. — у него теплые карие глаза, и они согревают сильнее, чем все, что он говорит. Я покорно сажусь рядом, и он начинает рассказывать. Он говорит непрерывно, захлебываясь словами. Он рассказывает про наши съемки, про монтаж, про разные смешные случаи в разных странах, про вечеринки, ссоры и дружбу. Миша перебивает сам себя, потому что подробностей слишком много, и все они всплывают не по порядку. Он смеется, грустит, сердится, задумывается. Я слушаю его очень внимательно, и на каком-то моменте понимаю, что теперь это не только его воспоминания. Они наши. Моментом позже осознаю, что ему такие разговоры гораздо нужнее, чем мне.